ARDALLION - Сайт Вячеслава Карижинского. Костя

ПРОЗА

Костя

Посвящается светлой памяти Константина Белькова. (1981 - 1996)

. . . .

Я не помню ни дня твоего рождения, ни даты смерти. Помню, что не стало тебя весной. Теперь даже не смогу отыскать твою могилу. И это очень нехорошо...

Я помню тебя, неряшливого, невзрачного восьмиклассника в кошмарной болоньевой курточке, из бедной семьи, вечно непричёсанного и шутящего не к месту, нашего "гадкого утёнка". Познакомиться со мной ты решил своеобразно, привязав незаметно во время урока мои шнурки к ножкам стульев. Привязал добротно – долго я потом осиливал твои морские узлы. За такую шуточку наши "весовые" избили бы тебя всем кодлом. Но я никогда не поднимал на тебя руку, и этим ёб*ным сукам запретил трогать тебя с тех пор, как наша с тобой неприкосновенность стала напрямую зависеть от количества контрольных работ по математике, которые я без труда мог написать пятерым или даже шестерым сразу за первую половину урока.

Один-таки не выдержал однажды и нарушил условия контракта, помнишь? Ты по-дурацки тряс ногой, раскачивая нашу и соседнюю парту сзади. Не специально, просто забывал и дёргался машинально. После третьей невыполненной просьбы, а точнее, брошенного не глядя приказа прекратить тряску он со всей силы ударил тебя своей толстой золотой цепочкой. Помню, ты согнулся, обхватил лицо руками и так просидел минут десять, пока боль не отпустила. Ты даже не пискнул, - понятное дело, что от такой боли и вздохнуть невозможно, - а я обернулся к тому и выпалил: "Всё, теперь тебе контрольной не видать". На мгновение мне показалось, что "весовому" стало неловко, но - как же - он ведь крутой, бля. От злости на произошедшее скверное недоразумение он проорал, даже не глядя на нас: "Да как терпеть этого чмошного долбоёба??? Сколько можно было говорить, чтобы тихо сидел???"

Ты был хорошим парнем, но совсем заброшенным. Только через пару месяцев после нашего знакомства ты стал причёсываться по утрам и мыться строго каждый день. Это даже у наших холёных козлов вызвало заметное одобрение. Но мне всегда было страшно за тебя. Я думал, ну пройдёт эта проклятая школа, осталось всего-то 3 класса, а что потом? Во взрослом мире тебя, скорее всего, не будут так унижать, но... ты ведь плохо учился, где и как бы ты потом работал? Смогла бы хоть какая баба полюбить тебя, безденежного, невзрачного, неловкого? Я ловил себя на таких крамольных мыслях и тут же старался отвлечься: "Авось потом что-нибудь да придумаем".

У меня, ты знаешь, друзей никогда не было ни до тебя, ни после. Хотя, откуда тебе знать… Мне кажется, я вообще не понимаю, что такое дружба. Это либо общее несчастье, либо согласие в стае. Что значит Настоящая? И как она может быть понарошку? Впрочем, к дьяволу её!

Помню, ты сделал мне необычный и неожиданный подарок однажды на день рождения. Я в то время увлекался химией, и в оный день ты подарил мне обувную коробку, наполненную до краёв колбами и стеклянными палочками. Где ты их только раздобыл...? А потом, спустя примерно месяц, когда в жутком ночном пожаре сгорел кабинет химии на четвёртом этаже, мы с тобой втихаря умудрились пробраться в него после уроков и стащить штатив, выкопав его из угля и пепла...

Ещё ты любил японский сакс и страшно боялся высоты... Увидев тебя, идущего достаточно далеко впереди меня к ЦУМу, я захотел было крикнуть, позвать. Ты, скорее всего, шёл за батарейками для магнитофона, а мне казалось, что и незачем тебя сейчас звать. Да и кричать пришлось бы слишком громко и догонять – долго. Но внутри меня крепло какое-то необъяснимое, странное чувство, давящее предощущение потери. И я даже мог внятно сформулировать, что чувствовал. Внутренний голос кричал мне о том, что я вижу тебя последний раз. Какие дурацкие мысли, сказал я себе тогда. И когда уже поздно вечером позвонил староста, я уже знал...

"Костя разбился, упав с восьмого этажа", - сообщил голос из телефонной трубки.

Впервые я побывал у тебя дома в день твоих похорон. Взглянул на тот балкон, увидел низкие перила и всё понял... Ходили потом слухи, что ты якобы покончил собой из-за постоянных издевательств. Но это было не так, и я это знал точно. Мать потом рассказала, что ты смотрел вечером какую-то комедию то ли с Пьером Ришаром, то ли с Луи де Фюнесом, отложив на потом домашние дела, а досмотрев, решил развесить на балконе бельё. Взял с собой таз с бельём и стул...

Сначала в доме было тихо. На глазах наших девочек выступили слёзы, когда они окинули сонным взором тебя, лежащего в гробу с неестественно белым лицом.

Самое гадкое началось потом, когда мы везли тебя в катафалке далеко-далеко, в Ахангаран. С утра погода была солнечная, а ближе к полудню небо затянуло тучами и начал накрапывать дождь. В дороге наши с тобой враги и победители этой жизни начали лапать девок, шутить, заигрывать с ними. А после и вовсе полезли к ним под юбки руками, и в автобусе начались громкие и весёлые разговоры, часто раздавались взрывы смеха. Я один стоял в углу, пялясь в окно автобуса, не зная, куда деться от этой пакости. Ближе к водителю сидела твоя заплаканная мать в чёрном платье. Рядом с ней наша классная, которая то и дело бросала напрасные замечания, напоминая, где мы и кто мы... Наивная… Не могу сказать, сколько это продолжалось - казалось, вечность... Ахангаранское кладбище тогда было совсем новым, не было ещё ни травы, ни деревьев, только редкие саженцы вдоль грунтовой дороги. Свежая влажная земля смотрелась неестественно ярко на фоне серой пустоты, окрестной и небесной... Тебя похоронили, а потом - такая же отвратительная обратная дорога... Помню, я попросил остановить где-то на окраине Ташкента, чтобы пересесть на трамвай и спокойно добраться до дома. Но один из говнюков решил выйти вместе со мной. Мы ехали молча в трамвае, но за минуту до выхода на своей остановке, он широко улыбаясь, спросил меня: "Тебе, наверное, грустно? Он же был твоим другом".

Кто мы? Где мы? Этими вопросами я больше не задаюсь понапрасну. Быть может, мне стоило бы написать о тебе полновесный рассказ. Давно об этом думаю... Но не могу. Воспоминания вспыхивают искрами в моём сознании, но никак не могут собраться в целую картину. Сегодня, например, я вспомнил, как мы дежурили в классе по вечерам, а потом на трамвае возвращались домой. Выполнив свою половину уборки в классе, я садился за пианино, стоявшее в углу возле окна, и, совершенно не умея играть, извлекал щекочущие душу звуки – зародыши грустных мелодий, выбивал какие-то дурацкие аккорды. Тебе, конечно, не слишком нравилось моё музицирование, а я всё норовил задержаться в классе подольше. Мы тогда, после пожара, когда пришлось делить классные комнаты с другими из-за того, что сгорел почти весь четвёртый этаж, учились во вторую смену и дежурства заканчивали поздно вечером. Ах да - это была зима, декабрь, и темнело рано! Холод был промозглый, но до чего же красивыми и волшебными казались расплывчатые жёлтые пятна уличных фонарей за окнами трамвая, и серебряные тонкие струи дождя на стёклах. Дожди шли часто, а запоздалые снега приходили только в январе. Глядя на эту странную картину за окном, мне казалось, что она из будущего. Далёкого или близкого, но так или иначе обещающего нам что-то хорошее, манящего тайной и восторгом, которого мы ещё не знаем, доносящегося будто цветным эхом совершенно иной жизни. Сказочная детская надежда… Но чем ближе трамвай подъезжал к нашей остановке и чем меньше оставалось времени ехать, тем сильнее во мне томилось скорбное желание – не высказанная просьба судьбе, чтобы завтрашний день не наступал никогда…

О тебе все давно забыли, а я помню тебя так хорошо, словно мы виделись вчера. Часто вспоминаю наши с тобой глуповатые беседы. Возможно, это прозвучит кощунственно, но меня сейчас утешает мысль о том, что теперь тебя уже никто не будет избивать, что тебе не придётся влачить жалкое, нищее существование...

Удивительно, что ты был от природы не злым, но очень жизнерадостным. Почему так…? А я следовал за тобой чёрной тенью твоих несчастий, ненавидя тех уродов за двоих, проклиная всё и вся: детей, учителей, школу – весь мир – за то, что он причинял тебе. За то, что самым безобразным и паскудным тварям на этом свете живётся легко и радостно, за то, что всё у них получается. За то, что именно их любят и делают из них кумиров. А ты неизвестно чем заслуживал у судьбы только...

Мне хочется думать, что там... тебе всё-таки лучше. Ведь здесь нет ничего, кроме злобы, боли и пустоты. А где это там? Есть ли оно? Кто теперь ты? И кем стал я? Мы с тобой думали, что взрослая жизнь лучше, что в ней нас ждёт освобождение, а потом и счастье. Все до поры надеются на это без причины и повода. Но эти надежды оказались напрасными. И я рад, что тебе не пришлось убедиться в этом самому.

Воспоминания вспыхивают во мне кровоподтёками на стенах домов, стаями кастетов впиваются в кого-то – там, в безымянной тьме за закрытыми веками. Откуда-то издалека слышится долгий плач, напоминающий вой бездомной собаки, чей-то напрасный зов на помощь, глухие удары, регулярные и неутомимые, за каждым из которых короткий вопль. За каждой дверью искалеченная плоть и вырванные с мясом крылья ангелов. За каждой дверью обезумевшие от злости и парализованные беспомощностью души людей, бессильно стекающие по их лицам струйками крови. И стоят дома братскими могилами… Иногда там горькой рвотой под утро напрасно напоминает о себе совесть, а у меня не складывается сюжет и не пишется рассказ. Только в усталом, беспомощном, замурованном в своём одиночестве сознании длится бесконечная пустая болтовня с самим собой.

Приходи хотя бы во снах – я так хочу поговорить с тобой...

<2011 - 2015>


© Вячеслав Карижинский. Программирование - Александр Якшин, YaCMS 3.0

Яндекс.Метрика