ARDALLION - Сайт Вячеслава Карижинского. Ич-мараоч

ПРОЗА

Ич-мараоч

Как трудно идти с утра по городу битым и с похмелья, к тому же совершенно голым. Чувствуешь, что весь зарос щетиной и грязью. Стыдно-то как! А ведь это центр города, не все магазины ещё открыты, а в тех, что успели вылупиться в такую рань, уж точно не нальют. Может быть, на руках у кого... Какое счастье! Эта женщина с табуреткой продаёт пиво. В руках у меня зажата мёртвой хваткой какая-то мелочь. Трёшки, десятки... Но неудобно же голым вот так - а чёрт c ним, свободной рукой прикрою... - Мне бутылку пива, - тяжело выдавливаю из себя дрожащим голосом и отдаю женщине всю охапку сразу. - Давайте пересчитаем. Да тут на две бутылки наберётся. - Да? - Ох, десятки не хватает до двух бутылок. - Не судьба, - отвечаю, как-то по-дурацки улыбаясь. - Но если Вы занесёте десятку завтра, я - так и быть - отпущу Вам две бутылки. - Да, конечно! Обязательно! Я вот здесь живу... прям в этом доме... Клянусь! - Конечно. Завтра я буду на этом же месте. Хватаю бутылки и почти бегом удаляюсь. Как жаль, что завтра не наступит. Я не появлюсь здесь завтра и не верну продавщице десятку. А ведь мне так не хочется подводить её. До слёз хочется сдержать слово. Но я знаю точно, что она простоит весь день одна, а я так и не приду. Меня не будет в её завтрашнем дне. А если мы встретимся когда-нибудь, в другие дни или годы, я, наверное, сгорю со стыда. Я не сумею объяснить ей, что не мог прийти, и стану для неё очередным алкашом, готовым даже мать родную продать за бутылку.

Чёртова темень в подъезде! Я пристроился к одной особе сзади, а потом узнал в ней собственную мать. Какая постыдная случайность! Хорошо, что она не успела ничего подумать... - Ты опять с бутылками? - задала она полувопрос голосом только проснувшегося человека. - Что здесь творится? - Наконец-то собрались люди, будут хоронить Назиру. Всякий раз, когда я слышал имя этой твари, меня одолевали приступы ярости. Ведь именно эта особа отдала меня под суд фактически ни за что. Покой я ей нарушил, видите ли, своими пьяными криками. Но в этот раз было что-то не так. Я был абсолютно спокоен и даже не мог вспомнить когда и как она умерла. И постеснялся уточнить. Следом за тремя узбечками преклонного возраста, изредка перешёптывающимися и причитающими протяжными молитвенными голосами, ко входу в подъезд подоспел дядя Лёня. - Мам, да как же это? - я наклонился к самому её уху. - Да, жив он, этот твой... - Смотри, ма, как он изменился. Совсем исхудал и черты лица у него стали какие-то... Да он стал более походить на узбека и - слышишь? Шпарит-то по- узбекски с бабками за будь здоров. Как пулемёт. - Он изменился и в культурном отношении. В плане сознания. Мать сказала это как-то грустно и будто нехотя, словно не желала видеть в моём старом друге перемен и менять своё неодобрительное к нему отношение . Неуверенно шагнул вперёд, совсем позабыв, что голый... - Что это? - я указал на жестяную тележку с одним колесом и ручкой, которую дядя Лёня держал возле себя. - Ич-мараоч, - ответил он, - носилки, на которых мы вынесем тело Назиры. Но я знал точно, что это не узбекское слово... Что же это тогда? Издевательство? Шутка? Со стороны бабок и едва подоспевшего к ним домкома доносились разговоры. - Унинг гўрида...* - ... выделяется из её тела? - Ич-мараоч! - Как всегда, лифт не работает, - устало сказала мать, - придётся на девятый этаж пешком... Вы идите, я поднимусь позже. - Ну что, Слава, поможешь мне донести? - впервые обратился ко мне дядя Лёня. Обратился с каким-то скрытым упрёком или недовольством по какому-то неизвестному мне поводу. - Говно вопрос! И вообще... разве я когда-нибудь отказывал в посильной помощи? Можно было даже не спрашивать. Я заметил, что как будто оправдываюсь перед ним. Но за что? С чего бы это? У подъезда собралось уже человек семь. - Унинг гўрида... - ... да, прямо из её тела? - Надо скорее, на восходе солнца! - Ич-мараоч! Неужели, подумалось мне, Назира уже в совсем некондиционном состоянии - поделом сучке. - А вы же были дружны, помнится? - обратил я свой вопрос даже не дяде Лёне, а себе под ноги. Толку-то спрашивать, если и так всё известно? Я приподнял заднюю часть носилок, в том месте, где к ним прикрепилось единственное колесо, и медленно пополз по лестнице вслед за дядей Лёней. _________

* В её могиле (узб)

- Я вижу ты так устал, - сказала бабушка, стряхивая пыль с большой деревянной лестницы, ведущей на чердак. - Да как-то всё... - А у меня для тебя подарок. Забирайся скорее наверх. Тебе понравится. Там, конечно, всё в пыли и полный беспорядок. Но зато ты больше нигде в мире не найдёшь такую коллекцию книг, карт, механизмов - гениальных изобретений человечества. Я нехотя полез наверх, расчищая себе путь от бесконечных бумаг и залетевших на чердак опавших осенних листьев, оторвавшихся от ветвей в неведомо каком году. - Никто не знает об этих творениях науки и искусства, - продолжал воодушевлённо вещать голос бабушки снизу, - и имена творцов неизвестны никому. Я уверена, ты бы мог найти здесь много полезного для себя. - Чёрт, тут надо неделями разбирать завалы. Я не в силах сейчас, ба. Давай в другой раз. Уже вечерело, а дорога домой казалась неодолимой. Не повезло и с метро - краем уха я услышал от прохожих, что там, на глубине то ли был совершён теракт, то ли произошла какая-то жуткая авария с большим количеством жертв. Казалось, я даже чувствовал едкий и тошнотворный запах кала и разодранных внутренностей, поднимавшийся вслед за выбегающими по лестнице людьми. Что за день такой! Автобус. Хоть и набитый битком - не пешком же идти. И кто додумался построить прямо в городе тюрьму? Да, проезжая мимо неё, я так и ощущал что-то злое и страшное, как некое излучение... Огромная многоэтажная тюрьма Palais Magistral, клетки на камерах которой были хорошо видны из окон автобуса, располагалась прямо в центре города, напротив Алайского базара. Откуда я знаю это место? Ах да! Там, на чердаке в одной из книг была большая иллюстрация этой тюрьмы. Только всё было в красных тонах. Также там был изображён человек, поднимающийся по лестнице вверх - на нём была красная мантия и четырёхуголка магистра с кисточкой. Как-нибудь отправлюсь туда на экскурсию. Так много раз я видел это жуткое строение снаружи, мельком, что теперь так и хочется изучить его получше. Прочувствовать изнутри...

Какой чудный, безоблачный весенний день! Яркое солнце не слепит, как обычно. Дует приятный ветерок, отчего мне даже немного прохладно. И краски такие яркие... Где я? Явно не в этом времени. Эти краски были в другом десятилетии. Мы с дядей Лёней в ресторане пьём водку. Как тут здорово! Площадь огромна и большие дубовые столы расположены далеко друг от друга. Это создаёт ощущение простора, несмотря на многочисленных посетителей. Над нами тряпичная крыша ярко-красного цвета. Она колышется вместе с ветром, точно флаг всего мира или неоглядное и лёгкое небесное платье. Я пью и не могу опьянеть. Впрочем, моя необъяснимая радость сама по себе, как опьянение. Дядя Лёня молчалив и грустен, почти не притрагивается к рюмке. - Интересно, - пытаюсь я хоть как-то начать разговор, - а в этом году мы увидим караван? - Да, - пробурчал в ответ мой визави, - он уже здесь. Караван из сотни огромных черепах. Он сейчас стоит на Бродвее. Черепахи накормлены, отдыхают. А ночью он снова тронется в путь по Великому Шёлковому Пути. Будет бороздить пустыню. Это старая традиция... - Может, сбегаем на Бродвей, глянем? - Да я их уже сто раз видел... Впрочем, нам скоро уходить. - Почему? А водка? Что-то на Вас это не похоже... Этот человек из другого времени не вписывался и, похоже, не желал вписываться в годы моей молодости и яркие краски эйфории своими серыми мазками увядания. Зачем он здесь? Он что-то хочет, но не может мне сообщить?

И снова вечер. Постылый, как все мои постылые вечера. Дорога домой, петляющая по незнакомым местам. Кладбище. Я иду среди могил и натыкаюсь погасшим взглядом на одно из надгробий. А там полное имя дяди Лёни, две даты и чёрно-белое молодое лицо в овале. Я стою, молчу, всё понимаю, и не могу ответить. Стою, парализованный немотой. Когда-то я видел всё это во сне. В точности эту же картину - и не придал значения увиденному. Дяде Лёне было 49 лет, когда он умер. А до того мы десять лет с ним пили по чёрному. Потом умерла моя бабушка. И домком умер в тот же год. Нет больше тех бабок у подъезда и женщина больше не торгует пивом возле дома. Я и сам теперь - кто-то другой. Кто-то, погрязший в немоте и бессилии. Кто-то, убежавший от жизни в смирение, прячась в своей болезни, точно в панцире. Кто-то, остановивший стрелки часов наяву и грезящий каждую ночь о времени, обращённом вспять, о минувших временах, ставших безусловной ценностью - нам особенно любо то, что утрачено безвозвратно. Мне дОроги неприкаянность и нелепость абсурдных снов, возвращающих душу в прошлое на незримых носилках для мертвецов. Ич-мараоч. Я стою и смотрю на знаки смерти, чужих смертей, ставших сердцевиной моей жизни. И мне впервые становится страшно. Потому, что дикий гул вырастает из далёкого уличного шума и постепенно заполняет всё моё существо. Значит, скоро предстоит узнать, кто я на самом деле, по ту строну сна. Узнать или вспомнить? В моей голове набирает чудовищную громкость невыносимый гул скорого пробуждения.

11.06.2015


© Вячеслав Карижинский. Программирование - Александр Якшин, YaCMS 3.0

Яндекс.Метрика