ARDALLION - Сайт Вячеслава Карижинского. На мраморном ложе рептилии

ПРОЗА

На мраморном ложе рептилии

Памяти моей бабушки, Софьи Семёновны Шустовой, и моего деда, Николая Антоновича Шустова, посвящается этот сон наяву.

I

Я проснулся с невыразимым чувством беспредельной свободы и лёгкости. Глаза оставались закрытыми, но удивительные краски небывалого чуда сочились сквозь сомкнутые веки и наполняли диковинными цветовыми гаммами мой просыпающийся разум.

Каким, однако, жёстким было ложе…

Где это я оказался?

Моё тело лежало вольготно в окаменелой пасти огромной рептилии. Верхние и нижние зубы моей обители были мраморно-белого цвета, а за ними повсюду – море. Поднявшись на ноги, я вскоре отправился по воде пешком. Небольшие волны то и дело слегка подбрасывали вверх мои стопы, превращая шаги в медленный неуклюжий танец. Спустя некоторое время я оглянулся назад, на распахнутую пасть рептилии, и внезапно понял, что это как раз то самое место, где мне мечталось проснуться.

Вблизи был песчаный берег, а на берегу красовался старинный рояль, купленный дедом сразу после Второй Мировой и простоявший в отчем доме не один десяток лет. За роялем сидела бабушка, смотрела на меня, учащегося ходить по воде, и улыбалась так же спокойно, как она это делала при жизни...

Мне не удалось скрыть восхищения и удивления от всего происходящего, и, когда я приблизился к бабушке, в честь нашей утренней встречи заиграл негромкий прелюд Шопена. Не отнимая пальцы от клавиш рояля, бабушка сказала:

- Ну вот, внучек, теперь ты научился всему и умеешь абсолютно всё. Как интересно наблюдать твоё будущее, путь, пройдя который, ты забудешь всё, что знал когда-то.

Лёгкий ветер, несущий пряные ароматы трав и цветов с отдалённого холма, слегка потрепал ленточки на шляпке бабушки.

- Дед не захотел к морю выходить, - объявила она торжественно и с лёгким укором капризному супругу, - сидит, видишь ли, на холме, цветочки разглядывает. Ты подойди к нему, он тут ненадолго…

Несколько шагов отделяли меня от тенистых зарослей на побережье. Дед, как мне показалось, не выразил особой радости от встречи после двадцатилетней разлуки. - Ну как тебе тут? – спросил я, присев возле старика.

- Да тут ничего, - ответил седовласый моряк, теребя в руках сорванный цветок и глядя на морскую пучину совершенно невозмутимо, - А там вот… Там не ахти… Но это временно. Я привык уже к этим коровам с шестью ногами, к искалеченным животным. Странно это, внук… Они ведь больше не мучаются и не испытывают боли, но зачем-то сохраняют ту форму, в которой пришли сюда. Я их кормлю… Может, они просто не хотят забывать, кем были?

- Это ведь тоже война, - уверенно сказал я, удивляясь собственным словам и не понимая, откуда взялись такие мысли, - также ведёт себя твой рояль. Он стоит вон целёхонький, как 50 лет назад, не хочет забывать, каким он был во время войны.

- Вся жизнь война, - подхватил дед, - там, где существует время, всегда идёт война.

- Мне никогда не было так спокойно, как сейчас, - ответил я, - и только твой странный взгляд внушает тревогу.

- Нет причин для волнений. Скучно и однообразно бывает, но опасности никакой…

- А правда ли, что умершие каждые 18 лет встают из могил, если так можно сказать, именно в том виде, в каком ушли, и приходят в гости? Деда, ты ведь тоже так делал… И почему только на три дня приходите погостить, ничего не рассказываете о себе, нас всё расспрашиваете, когда знаете во сто крат больше любого?

- А тебе всё хочется узнать сразу… Конечно, правда! Об этом, наверно, написано в каких-то книгах.

- Но как же, деда? Почему мы все оказались здесь, в одном месте? Ведь туда, куда приходили вы во снах, путь известен. И эти места, слегка изменённые в сновидениях, были ведь всё равно вашим домом… А я всегда во сне попадал в чужие города и терялся там, постепенно забывая откуда пришёл и куда направляюсь.

- Внучек, сейчас ты занимаешься бесполезным, даже вредным делом. Зачем тебе вспоминать свои сны? Неужели ты думаешь, что сейчас ты тоже видишь сон?

- Я смогу это сказать только когда проснусь, если проснусь…

- А вот теперь прислушайся к себе, - забавным, поучительным тоном произнёс дедушка, - когда ты спишь, то ты не в состоянии сказать однозначно сон ли тебе видится или явь грезится. Дед улыбнулся.

- Внучек, родной, это не мы тебе снились, это ты снился чужим городам и нам в том числе.

- Тогда я ничего не понимаю, деда… - мне стало очень грустно и не хотелось лишний раз озвучивать давно известный факт. Потому я позволил сделать это деду за меня:

- В том и штука – когда тебе кажется, что ты постепенно начинаешь понимать нечто, ты погружаешься в чужой сон. Когда же ты понимаешь всё сходу и не нуждаешься в логическом объяснении, ты просыпаешься… Чаще всего так. Иногда ты погружаешься и в собственный сон, согласись, это куда лучше, чем быть в чужих снах.

- Я понимаю, деда, понимаю…

И тогда, устремив свой вечный взгляд на синие ряды волн, дед негромко запел:

На Земле слишком много гнева
Да и пахнет ужасно тухло -
Ты же ходишь по краю неба
И паришь по просторам духа.
Птиц, таким поражая чудом,
Ты зовешь разделить отраду,
Но с тобою лететь им трудно -
Высоты никому не надо.
Ну а те, кто покинул стаю,
К горизонтам иным стремятся -
Вы друзьями недавно стали,
А судьба вам велит прощаться.
Что ещё вашу дружбу скрепит
Также прочно, как век разлуки?
А луна молвит - чайки слепы,
И волна гудит - чайки глухи.
За объятия небосвода
Одиночество будет платой:
Только сердце вдохнёт восхода -
Солнце склонится вновь к закату.

- Ну что, внучек, оседлаем Медовые Водопады? – спросила подоспевшая к нам бабушка, успевшая за время нашей с дедом беседы расправить на песке громадный персидский ковёр, - И, конечно, чайкУ возьмём в дорогу.

- Господи! – воскликнул я, увидев на ковре старинный медный самовар с извилистым тонким носиком, - где же ты его нашла, ба?

- Ты думаешь, я забыла тот мультфильм про Али-Бабу и сорок разбойников? Внучек, твоя бабушка всегда была запасливой. Ну как не приберечь такую полезную вещь, оставленную неким недотёпой в забытом мультфильме?..

И затем мы пролетели, как показалось, несколько вселенных, бесконечность времён и воспоминаний. Наш долгий полёт нужен был для того, чтобы лучше забыть всё, что мы знали и вспомнить то, чего с нами никогда не было.

- Вот он, потехи час, - иронично прокомментировал дед. В этот момент я увидел крупные капли дождя на стекле широкого окна, услышал монотонный голос экскурсовода, рассказывавшего легенды о Медовых Водопадах Кавказа. Я был так же мал, как тогда, десятки лет назад, а мир снова стал огромным и бесконечным. Очень хотелось заплакать…

- Ну вот, ты опять начинаешь засыпать, - с укоризной сказала бабушка, но голос её доносился уже издалёка, смешиваясь со звуками дороги и дождя, оставлявшего серебристые косые линии на окнах автобуса.

- А можно мне сейчас уснуть? – спросил я едва слышно.

Мы сидели возле костра, и перед нами в сером тумане утопали сонные кавказские горы, гудели водопады

- Кого-то с нами нет, - подумал я вслух.

- Когда же ты забудешь наконец, что нет такого слова, как нет. Вот она… - дед указал рукой в сторону.

- Джерри, - выдохнул я с каким-то тяжёлым ощущением.

- Ну вот, она проснулась, - сказала бабушка, - сейчас подойдёт к тебе, попросит свежего шашлычка. Ты глянь на него – увидев нас, он так не удивлялся. Вот же засоня…

Серовато-белый калачик с вытянутой когтистой лапкой бодро приподнялся и выразительными голубыми глазами посмотрел на нашу оживлённую компанию.

- Джерри… - я протянул руку.

Всё в моей жизни всегда было наоборот, причём, в самом нехорошем смысле этого слова.

И теперь, моя умершая давно кошечка с мужским именем Джерри (так уж вышло) приближалась ко мне, то и дело потягиваясь и принюхиваясь к запаху шашлыка.

- Она ещё бОльшая соня, чем ты, - заявила бабушка и расхохоталась.

- Деда, но ты ж её даже не знал никогда, - сказал я и тут же покраснел от собственной глуповатой реплики.

- День выдался тяжёлым, внучек, - произнесла ба так медленно и ласково, как закат застилает морскую рябь, опуская усталое солнце за горизонт, - а теперь спи себе на здоровье.

Глаза закрывались невольно под гипнозом красок, воскрешённых в памяти, и забываемых с каждой секундой теней невнятной хроники прожитой жизни.

- А как же… - я продолжал спрашивать медленным тоном, - как же прощание? Здесь нет прощаний и разлук?

- Откуда им здесь взяться, - ответил убаюкивающий голос бабушки.

- Тогда почему… почему мне здесь тоже... как-то грустно?

- Спи, внучек, завтра ты совсем забудешь о праве наслаждаться всеми оттенками жизни, и той же грустью. И когда ты забудешь о том, что грусть это не что-то пришедшее к тебе извне, а твоё единственное и неповторимое проявление собственного мира, тогда ты сможешь и радость впустить. Всё ведь нам со временем надоедает, а здесь… Здесь нет ни начала, ни конца, нет времени и пути – здесь действительно есть всё, что ты можешь встречать и проживать бесконечное число раз. И необратимость это нонсенс, ей-богу.

- Это невообразимо, ба! – я всё силился препятствовать сну, поскольку не мог ещё поверить… - Конечно, ба, это может только сниться. Ну где, если не во сне, ты рассуждаешь, как профессор, с твоими-то тремя классами образования? Мне захотелось засмеяться, но никак не получалось…

- Не противься, внучек, засыпай. Завтра тебя ждут ещё встречи.

Краски в моих глазах угасали, а сиамский комочек, аккуратно пристроился сбоку и мурлыкал… Ба тихонько напевала надо мной старую и слишком уж грустную песню:

Половодье заката
вином полнит белые розы,
как бокалы, да кровью
алеет на белой одежде...
Пусть влекут тебя сны,
но не те, что ты видела прежде -
Твой последний покой
не встревожат ни ветер, ни грозы.
Пусть неясной виной я наполнен,
и сердца не жаль мне,
шепот трав, приютивших тебя,
все мольбы заглушает.
Свет уносят с собой в никуда
запоздалые стаи -
почерневшие строки
извечной небесной скрижали.
Если сон о разлуке
житейская мудрость развеет,
если к сердцу вернётся
дар пламенной речи однажды,
воспою тебя вновь,
преисполнившись светом и жаждой,
разбросав лепестки
позабытой весны по аллее.
А сейчас мне позволь
досмотреть этот сон до финала.
Нашу верность земную -
разлукой лишь можно измерить.
Я спасён,
ведь ещё до конца
не успел я поверить,
Что тебя больше нет -
это мне напевает устало
вешний ветер неловкий -
так небо прощения просит
За любимых, что были...
и будто бы не были вовсе...

II

Я спал и видел во сне собственную эволюцию, которая происходила в то же самое время в каждой живой клетке и в каждом холодном камне по всей площади Земли. Мне открывались оранжевые цвета подземных глин, а тело чувствовало напористые потоки грунтовых вод, выносивших меня из-под земли в океан, в котором виднелись тёмно-синие тоннели подводных течений, обрисованные стайками рыб и оконтуренные причудливыми рифами.

Я превращался из микроскопической клетки в планктон, потом стал рыбой, умер во время нереста и возродился в одном из мальков. Я прожил во сне миллиарды лет подводной одиссеи, постоянно сбрасывая старые, увечные тела и обретая новые. А после морской одиссеи наступили эры птичьих миграций, покоя в знойной пустыне, где неисчислимое множество столетий пролежал мой окаменевший скелет. А после – черепаший бег, в котором мне посчастливилось быть одним из немногих, кто добрался живым до океана.

Я вспомнил и разгадал смыслы всех посланий, которыми меня одаряли в детстве случайные предметы: старинные окна и вьюны в комнате врача, от которых нельзя было отвести взгляд, непонятный шум моря-призрака в старой и сухой раковине, покрытой лаком задолго до моего последнего рождения. Я знал наверняка, откуда ко мне приходит печаль, и что она пытается мне сказать, шепча листопадами за распахнутым настежь окном, куда смотрел мой новорожденный взгляд из колыбели. Я понимал, почему мне всегда было так интересно смотреть на изборождённые тракторными гусеницами днища высохших искусственных озёр, и почему такими знакомыми казались чужие города, по которым бродил мой дух беспокойной сомнамбулой. Я видел жизнь там, где её не стало, чувствовал присутствие исчезнувших железных дорог там, где остались только едва различимые швы на асфальте. Всё это было неповторимым и сладко-горьким сном.

- Ведь всё нам надоедает со временем, - сказал мой брат, - и потому человека всегда тянет к иллюзорному миру. Он даёт уникальный шанс представить невероятную картину исчезновения жизни. Это обман зрения, а тайна в том, что ты забыл о бессмертии и видишь перед собой конечность бытия. Ты не боишься её потому, что, хоть и забыл всё, но знаешь без объяснения. А чудо являет тебе что-то противоположное здравому смыслу, и притом, это «что-то» тебе ничем не угрожает.

Я увидел улыбку моего никогда не существовавшего брата. Он сидел с подругой в густой траве. В серебряной чаше перед ним лежали фрукты, а в чеканом сосуде было вино, тонкий, бродящий аромат которого я улавливал при каждом движении руки брата.

На голове его был рогатый шлем, а чуть поодаль лежало копьё. Одежды брата и его подруги представляли собой довольно необычное, но притом весьма изящное сочетание тканей и кованых украшений из железа и олова.

Первобытность, какую почти невозможно представить себе в современном мире, ясно дала мне понять, что мы попали в то время, когда ещё не было ни известных нынче богов, ни запретов. Это было самое нравственное время во всей истории человечества. Верховными жрецами судеб были раскаты грома, молнии, матерью было Солнце, а демонами – ветры, настигавшие нас даже в густых и высоких зарослях камыша и папоротника.

Мы с братом делили фрукты, вино и ласки подруги, не зная ни стыда, ни обиды, ни зависти. Мы ели и пили до полного насыщения, и каждый вечер я засыпал на коленях сильного старшего брата, обласканный закатными лучами солнца под тихие напевы, что исполняла подруга на неведомом языке.

Проходили годы и я видел, как мои спутники стареют и умирают. Настал и тот день, когда мне пришлось оставить два недвижных исполинских тела с волосами, побелёнными луной, на съедение ветру и птицам. И прощание это было торжественным актом начала нового путешествия по долинам исчезнувших времён и возникающих из небытия миров.

Стала привычной мысль, что стоит только захотеть, и отмотается назад киноплёнка любого события, любого запечатлённого мной мира, а значит, оживут мёртвые, и встреча с ними будет в порядке вещей.

Но с каждым разом всё реже и реже хотелось отматывать фильмы назад, и даже всемогущество изменить сценарий развития от точки возврата в любом направлении перестало меня прельщать. Я стал всё больше походить на моего деда, теряя остроту восприятия удивительнейших вещей, которые могли бы сделать меня вечно счастливым. Иногда, погружаясь в печальные раздумья, я создавал бури и грозы, землетрясения и цунами, погибал и воскресал в разъярённых волнах или под гигантскими грудами гор, разломанных чудовищными ураганами. И оттого, что всё это было доступно и подвластно, в моей демиургии не было никакой радости.

Тогда, в последний раз я отмотал киноплёнку до того места, где, мог, но не успел задать самый важный вопрос, получив до того верный ответ.

В густой ночи передо мной горел костёр, и дед грелся возле него. У побережья океана стояла лодка, ожидая нас, как и было положено по сценарию.

Не говоря ни слова, мы сели в лодку и поплыли назад по времени от ночи ко дню, наблюдая за тем, как за спиной садится утренняя луна, а за кромкой твёрдой воды появляются первые лучи закатного солнца.

И всюду драма млечных бликов Леды:
рождение и смерть подводных лун,
печали междустрочий,
между струн
уснувшие аккорды,
сон во сне,
где древней ночью предок в тишине,
бросая искры, выпустил из камня
горячую частицу состраданья.

III

- Бабушка, зачем всё это?

Медленный прелюд Шопена мягко ложился на песчаный берег в невыразимом созвучии с прохладой лёгкого ветра, серо-жёлтыми красками невесомых камней и манящей неведомо куда пенистой синью морской тверди.

- Значит нужно забыть, необходимо забыть обо всём, чтобы одним только воспоминанием придать смысл потере? Нужно верить в свою смертность, чтобы остаться по-настоящему бессмертным?

- Конечно, - легко, уверенно и безмятежно, как то было всегда, ответила бабушка, - а ты меня не слушал. Я же говорила, что надо всё забыть, и тогда ты вспомнишь, кто ты есть…

- Значит нет счастья совсем? - я чуть ни плакал, пытаясь таким образом убедить себя в том, что понял уже давно безо всяких объяснений, - там… там всегда боль утраты и только мгновения свободы, а здесь счастье быть самим собой и творить свой мир по собственному вкусу разрушается от понимания неизменности и всемогущества, для которого нет препятствий. И это уже не счастье, а полная обречённость!

- Всё со временем надоедает нам, внучек, поэтому мы и оказываемся то там, то здесь. Когда там становится слишком больно, мы приходим сюда и обретаем счастье забвения. Когда счастье становится слишком познанным и в нём не остаётся тайн, мы уходим обратно туда, чтобы опять-таки забыть о своём всемогуществе. Любое знание убивает тайну и останавливает время, а вместе с ним и реки наших жизней. Лучшее средство – забвение.

- Но почему же нет середины, нет такого золотого сечения бытия, где я был бы в чём-то силён и могуч, а в чём-то беспомощен и подвластен воле случая? Почему нет такого места, в котором тайна не скрывала бы в себе опасность и не внушала бы страх, а обещала всё новые открытия, о которых я и не могу догадываться? Я слишком многого хочу?

- Есть такое место, внучек. Это место, которое ты сам назвал мраморным ложем рептилии – ох и выдумщик ты... Именно там ты проснулся и увидел тайну не как гневную стихию, а как воду, по которой можно ходить. Именно там и есть золотая середина между сном и явью, между чудом и открытием. И этот мир, и тот, предыдущий отражаются друг в друге, как в зеркалах бесконечно много раз. В том мире, где нас сейчас нет, тоже есть такое ложе. И даже там ты иногда, хоть и нечасто, просыпаешься в колыбели из зубов древнего зверя и видишь морскую синь вокруг себя.

Я замолчал, вспоминая, как редко мне там, в земном мире, снились подобные сны и как порой удавалось просыпаться в удивительной неге, когда за закрытыми глазами рождались небывалые краски яви. И на самом деле – таких мгновений было много, но они по непреложному закону ценности жизни забывались быстро и безвозвратно под грохоты утренних поездов, машин и ассонансные хоры толпы, немного опередившей меня в забвении.

Я не успел спросить, можно ли мне вернуться, так как сразу забыл о своём вопросе, увидев рядом с собой белокаменные зубы рептилии и почувствовав, как море дышит мне ласково в спину.

Я закрыл глаза, и слушал продолжение прелюда, который бабушка играла на близком, бесконечно далёком от меня берегу.

Сентябрь 2010 - Январь 2011


© Вячеслав Карижинский. Программирование - Александр Якшин, YaCMS 3.0

Яндекс.Метрика