ARDALLION - Сайт Вячеслава Карижинского. По дороге во тьму

ПРОЗА

По дороге во тьму

Точно проклятый неведомым проклятием, он с юности нес тяжелое бремя печали, болезней и горя, и никогда не заживали на сердце его кровоточащие раны. Среди людей он был одинок, словно планета среди планет, и особенный, казалось, воздух, губительный и тлетворный, окружал его, как невидимое прозрачное облако.

Леонид Андреев «Жизнь Василия Фивейского»

____________________________________________________________________________________________________

Рождение... Вспомнить всё, что было до твоего рождения и в момент оного... Такое бывает очень редко, и даже после некоего озарения, пробуждения скрытых зон памяти, когда всё, явленное тебе во мгновение ока, кажется неоспоримо реальным в силу остроты, яркости и логического соответствия со всем, что случилось в жизни потом, ты не можешь быть абсолютно уверен в том, что воображение или невероятное умопомешательство не сыграли с тобой злую шутку. Впрочем, сомнения вызывает реальность самой жизни, которую видишь словно сквозь тусклое стекло, как полуявь, по причине усталости и беспомощности, опустошающих душу десятилетиями. Нет времени и нет средства проверить. И я решил считать всё увиденное реальностью.

До рождения не было ничего, но потом в пустоту безвременья неугомонными мелкими струйками, как подземная вода, стал просачиваться обжигающий холодом грязный и зловонный свет бытия. Трудно сказать, воскрешал ли он во мне память, пробуждал ли некогда угасшее сознание или создавал их заново из тлеющих воспоминаний всех тех, лежащих в земле, в чёрной пустоте, разлагающиеся тела которых обвивали эти бесчисленные струи. Быть может, они, как губки, впитывали в себя мысли, воспоминания, страхи, истории жизни мертвецов, оказавшихся на их пути. Свет пронизывал холодом и болью то, что готовилось стать мною, и от нестерпимости их я впервые широко раскрыл глаза...

Я ещё не знал, что я человек, у меня ещё не было имени, но уже была судьба, было прошлое, словно умышленно навязанное кем-то. И был тоннель, белый кафель на стенах, как в больнице или морге, клацанье железных инструментов где-то вдалеке. Моим первым знанием стало то, что я буду бояться этих кафельных стен и металлических звуков всю предстоящую мне жизнь. Тоннель был по колено в мутной воде, от которой подымался тошнотворный сладковатый пар. Никто не гнал меня вперёд, никто не отдавал приказаний, но я знал, что необходимо идти вперёд, что обратной дороги нет - и как ни сопротивлялось во мне в ужасе и панике то, что, наверное, и есть душа, я шёл...

Медленно брёл вперёд, замечая, как разрастается во все стороны выложенный белым кафелем тоннель, как зловонная вода поднимается всё выше. Вот она уже накрыла плечи и тронула подбородок... Приглядевшись, я увидел стену, до которой мне нужно было добраться - уже не дойти, но доплыть. В стене несколько белых дверей без надписей и номеров - одну из них мне предстояло открыть. Но как же я доберусь туда, если не умею плавать? Ответ возник сам собой: "как хочешь, так и добирайся". Парализованный страхом, я простоял несколько минут неподвижно, а когда смрадная, грязная вода начала затекать в уши и в нос, я, издав крик отчаяния, бросился в её пучину и поплыл, как-то поплыл...

Когда не дышать стало невыносимо, я запрокинул голову и, широко раскрыв рот, начал глотать холодный, влажный воздух, пахнущий лекарствами и сукровицей. Я уже был за одной из этих дверей, лежал на спине, пытался отдышаться, зажмурив глаза, поскольку высоко над моей головой ярко светило солнце, имевшее форму хирургической лампы.

– Победителем стал сперматозоид номер тринадцать, – произнёс чей-то насмешливый голос, – теперь ты знаешь цену победы. Ну что, поползём дальше без лекарства? Поползём головастиком, поползём молодцом, поползём карапузом...

Сейчас я понимаю, как ужасно было тогда – когда во мне ещё не было никакого сопротивления чужой, навязанной воле. Таковым могла быть способность хотя бы разозлиться, разъяриться. Но я, полностью парализованный ужасом, ещё не знал, что такое злость и обида. В таких случаях обычно дети кричат во всё горло «мама!». Но я не знал ещё этого слова и не умел звать на помощь.

Меня легко подбросила и швырнула в другую комнату какая-то исполинская сила. Я не решался осмотреть комнату, продолжая жмурить глаза, и только слышал разговоры где-то надо мной, на большой высоте.

– Так и запишем, рождённый в пятницу тринадцатого.

– Почти рождённый…

– Именно! И пока есть время, нужно подготовить все нужные бумаги.

– Нужны всего две: состав преступления и обвинительный приговор. Остальное не имеет значения, да и кто там будет проверять...?

– Это самое занимательное – придумывать человеку его историю. Новую и новую вину. А порой так и хочется написать, что за неимением состава преступления обвиняем новорождённого в невинности. За неимением адекватного наказания назначаем наивысшее.

Гулкий смех прокатился грозной волной и долго затихало эхо его в казавшемся бесконечным тоннеле из белого кафеля.

– Кто я? – были первые слова, произнесённые мной после того, как я таки осмелился раскрыть глаза

– А это уже зависит от тебя, – произнесло склонившееся надо мной огромное и распухшее лицо.

– Кто ты?

– Я? Я – Бог!

Лицо разразилось громким смехом, переходящим в гомерический хохот. Смеющаяся пасть забрызгивала меня обильной вязкой слюной.

– Мать, забирай! Проведешь его через эту комнату и – добро пожаловать на свет божий!

Я открыл глаза. Это был не сон. В конце рабочего дня я всего лишь прислонился щекой к прохладному оконному стеклу автобуса, за которым накрапывал осенний дождь, и закрыл глаза. Я осознавал, что не сплю, и мог в любой момент прервать череду неприятных видений, только что явленных мне. Но не стал этого делать. Великой жаждой моей на протяжении всей жизни было узнать правду о себе. Казалось, все вокруг её знают, даже птицы и деревья, но, словно вступившие в заговор против меня, скрывают её. Почему...? Что могло бы измениться в мире от того, что слабое, не приспособленное к жизни существо вдруг осознало свою роль в этом безумном бытии? Ему бы не хватило смелости свести счёты с жизнью. Оно не смогло бы даже смертельно загрустить… Утомительные безрадостные годы бездарно таяли в страхе и беспомощности, время отрывало от них куски ещё не дописанной истории моей жизни: места проживания, имена приятелей, врагов. Наконец, оно отобрало и самых близких. Смрадная вода страха превращалась в спиртное, а ужас осознания собственного положения тонул в слабости и сне.

Все эти комнаты, соединённые тоннелем, я проходил в детстве. Очередной победой «сперматозоида номер тринадцать» было глотание зонда. Чтобы не видеть поднимающейся по пластмассовой трубке поток желудочного сока, я брал в руки медицинские зажимы и кружил ими в воздухе, представляя себе самолёты.

– Эх, сами напросились, мамаша, – вещал безразличный голос медсестры где-то сбоку от меня, – не бывает у трёхлетних детей язвы.

Она ошибалась – зондирование подтвердило наличие язвы. Следующей комнатой была хирургическая. Годы спустя я с иронией вспоминал о ней, как о парикмахерской, где вместо ножниц – скальпели, а в железных боксах не отстриженные волосы, а ошмётки плоти. Там, где медперсонал обслуживал одновременно по пять-семь человек, мне удалили аденоиды и гланды.

Невыразимый страх и белый кафель сопровождали меня все последующие годы. Мне было страшно входить в незнакомые двери учреждений, не то, чтобы нырять в крытый школьный бассейн, но даже находиться в его огромном белом здании, где царило эхо голосов, окриков, смеха и плача – где-то надо мной, на большой высоте… Всё это выделяло меня из толпы, а она в ответ презирала меня, насмехаясь и дразня. Я рос одиноким и нелюдимым, избегая всевозможные конкурсы и соревнования. Мне ненавистно было всегда проигрывать тем, кто ловчее, здоровее и, конечно же, счастливее меня. Однако и образ победителя, баловня судьбы был мне омерзителен. В тринадцать лет я побеседовал по душам с одним из иерархов церкви и в тот же день возненавидел Бога. Вернувшись домой, я сорвал со стены портрет Христа, нарисованный кем-то и подаренный моей набожной матери, и разорвал его на мелкие кусочки, а потом осыпал их плевками и проклятьями. С годами душа моя дряхлела и атрофировалась, отяжелённая обидой, злобой и горем. И только разум, не тронутый увечьями жизни, вёл меня по пути познания себя и явленного мне мира.

Радостное «привет» неожиданно прозвенело совсем близко – будто маленький железный колокольчик ударил в оконное стекло. Конечно же, это Марта ловко вспорхнула по ступенькам в автобус и села напротив меня. Дивная Марта, жена моего бывшего одноклассника, удивительно тонкая натура, умная и красивая, точно девушка из какого-то невиданного северного племени. В её красоте было что-то такое, что не увядает с годами, нечто благородное и сильное – смотришь на неё, тридцатипятилетнюю, а видишь всё ту же отроковицу, какой была она в восемнадцать лет.

– Поздновато ты с работы…

– Сегодня особый день, – тихо ответил я, – и работа мне только предстоит…

– Ты снова навеселе? – фальшивая улыбка пробежала по её лицу. Как я не люблю, когда честная, добрая Марта врёт – пусть даже не словом, одним только взглядом… Дабы выйти из неловкого положения (раньше всегда выходил я, но только не теперь) она начала что-то рассказывать о своём проблемном муже, о планах на лето. А я впервые в жизни решил бесцеремонно прервать её словесную защиту.

– Помнишь наш школьный выпускной? Все эти дурацкие балы, цветомузыка. Помню, как на вопрос о выборе профессии, я ответил «хочу стать палачом». Никто не понял, ошибочно решив, что я неудачно пошутил.

На лице Марты проступила тревога – но тут же, лёгким кивком головы была сброшена. Будто густая прядь стряхнула её, вернув на место лица прежнюю маску дружелюбия.

– Ну, мне пора выходить.

– Пожалуй, мне тоже…

– Но тебе ещё три остановки…

Казалось, спешно выскочив из автобуса, она старалась поскорее слиться с уличной толпой, но я шёл за ней, не отставая.

– Ну что? Что тебе нужно от меня? – пройдя несколько метров, недовольно спросила она.

– Мне нужна только правда.

Странным образом, сам не знаю, как, мы оказались на широкой безлюдной площади. Дождь припустил вовсю и мы, казалось, несущие на плечах всю тяжесть осеннего неба, медленно и бесцельно брели вперёд. Я знал, что она беременна, но разглядеть смог только сейчас.

А ведь это ты мне подарила первый поцелуй в тёмном подъезде…

– И в тот же день сказала, чтобы ты ни на что не рассчитывал, что не люблю тебя! Какая чёртова правда тебе нужна ещё?

– Почему он?

– Да что за вопрос! Как я могу ответить на него?

– Отвечай, как есть.

– Не могу…

Я достал из промокшего кармана плаща пистолет и снял предохранитель…

– Боже! Это ещё что? Где ты это взял?

– Говори правду и ни один волосок не упадёт с твоей головы.

– Я не могу…

– Тогда я задам тебе наводящие вопросы. Отвечай честно…Тогда, в юные годы ты предпочла его потому, что он был красив?

– Да…

– Ты знала, что я верный, а он…

– Знала.

– Важна была только личина? Его шаблонная, смазливая внешность принца на белом коне?

– Да.

– А повзрослев, ты согласилась на штамп в паспорте потому, что он зарабатывал больше других?

– Да.

– Спасибо за честность, Марта. Ты справилась прекрасно, не испортив наш последний вечер оправданиями и рыданиями.

– Какой к чёрту последний вечер…?

– Ответь на последний вопрос. Однажды ты сказала – не мне, но я прослышал о том позднее – что я не умею любить. И что вряд ли кто-то полюбит меня. На удивление, ты оказалась, абсолютно права. Всё, что я хочу знать – почему? Как ты, юная пророчица, могла знать об этом тогда? Что такого во мне, что видно вам всем, но не видно мне?

Я– Нет, я не буду этого говорить… Это уже слишком. Ты пьян и уже гонишь.

Лицо Марты заметно побледнело, казалось дикий страх пробежал по нему.

– Это, быть может, самый главный вопрос всей моей жизни! То, что я тщетно пытаюсь понять уже многие годы, три десятилетия. Помоги же мне понять…

На минуты-две воцарилась тишина, только тяжёлые и мутные дождевые капли барабанили по асфальту. После недолгого раздумья Марта, казалось, собралась и посмотрела мне в глаза. Смотрела она как будто сквозь меня, с её лица спало напряжение. Теперь и глаза, и голос её выражали лишь холодное, усталое безразличие.

– Есть такие люди, знаешь… – начала она сбивчиво – люди, в которых нет огня, нет ничего, что могло бы привлечь взгляд, задержать внимание. В тебе нет простоты и радости бытия, которая способна заразить улыбкой всех вокруг. Да, твои веснушки не хуже, чем веснушки других, даже принцев… Но представь себе, как выглядят они на сухой, мёртвой коже… Да, внешность у тебя, как и зарплата, скажем так, заурядная – но дело даже не в этом. Будь ты хоть Аполлоном, всё равно смотрелся бы неживым, как статуя из гипса. А потом, когда мы стали взрослее, в нас проснулось другое. И пошли мы другими дорогами. Мне потом уже не важен был принц – мне нужен был добытчик, победитель. Понимаешь?!

И тут гримаса злости исказила лицо Марты, голос сорвался на крик – ужели она злилась на себя?

– Взрослая, настоящая женщина чувствует победителя сразу и ощущает мощь его хуя ещё до проникновения. Понимаешь?! А размер кошелька, бывает, и того важнее, намного важнее… Это ты понимаешь?! Да какой там! Ты же вообще не жил! Ты не участвовал в жизни!

Я смотрел на неё молча, не мигая, сохраняя абсолютное спокойствие…

– Говорю честно, одно время думала о тебе и мне было жаль тебя до слёз. Я даже чувствовала себя виноватой. Но в чём? Нет здесь моей вины. У каждого из нас свой путь – путь, который мы не выбирали. Нам только казалось, что мы выбираем. Но этот выбор был сделан задолго до нас теми силами, что стоят у истоков самой жизни. А мы – мы лишь своими ртами озвучиваем их выбор, ставим их подписи под своими именами. Ты смотрел на меня, да и доселе смотришь очарованным взглядом. Да пусть же тебе будет утешением, что душонка моя не соответствует внешности. Ты успел поцеловать меня до того, как моя душонка открыла свой жадный рот, голодный до денег… Теперь ты знаешь, как дурно пахнет моя душа... Запах хуже, чем из грязного рта… И это моя беда, мой путь. Так давай просто идти! Идти, ни о чём не прося и не жалея…

– Спасибо, Марта. Теперь уходи…

– А ты…

– Сейчас же! – выкрикнул я и выстрелил в воздух.

Марта, обхватив плечи так, будто её внезапно пронзил холод, бросилась бежать и вскоре скрылась за близким горизонтом, за туманной стеной дождя.

До исполнения приговора оставалось два часа – время, достаточное для того, чтобы влить в себя ещё одну бутылку крепкого алкоголя и мысленно подвести итоги. Когда не стало моих самых близких, я думал, что ужас и горе испепелят меня в одно мгновение. Я не мог себе представить, каково оказаться без последней опоры в жизни. Думал и корил себя за то, что сам не смог стать им опорой на старости лет. Мне вспомнилась история, слышанная в детстве, об одном взрослом мужчине, которого за ручку водила по улицам престарелая мать. Она ходила с ним по всем городским инстанциям, оплачивала его долги и получала его зарплату. Но вот однажды она умерла и следом, спустя два-три дня умер её взрослый сын. Со мной же случилась другая история, нечто прямо противоположное. Оставшись один на всём свете, я вдруг оледенел внутри. Полностью утратив чувство страха, я начал нешуточно заигрывать со смертью. Как ребёнка с матерью соединяет пуповина, меня с этим миром и с моими близкими связывал только страх. Страх, изувечивший мою душу ещё до рождения; страх, который я привнёс своим появлением на свет. Смерть близких будто обрезала пуповину страха, освободив меня. Я стал хозяином собственной жизни и теперь дописывал последние страницы её сценария.

– Хозяин, всё готово, – пробурчал голос в трубке телефона, – объект на месте, подходите через час.

Забредя вглубь осеннего парка, заметно раскисший от хмельного зелья, я глянул на часы, присел на скамейку, засыпанную мокрой опавшей листвой и задумался. Мне настойчиво казалось, что в этот миг я не один.

– Как бы ни было в жизни больно, – вдруг послышался голос отца, – а бывает, выйдешь утром из дома, пройдёшься по весенней улице, наслушаешься птичьего щебета, и так становится радостно жить. И это чувство сильнее боли, сильнее тяжести прожитых лет.

– Неужели такова наша последняя встреча? Чтобы спорить? Странно, почему, слыша пение птиц, люди не понимают, что это поют миллиарды маленьких смертей, раскрывших голодные клювы?

Мне казалось, я на миг закрыл глаза, вслушиваясь не в слова отца, а в его голос, стараясь запомнить его, как можно лучше. Но вот, с тихим шелестом возле меня на дощатую скамейку приземлился очередной, оторванный осенью мокрый лист. Я раскрыл глаза – никого нет рядом… Где-то вдалеке прозвенел школьный звонок, и следом поток детворы привнёс в небогатую палитру звуков свой звонкоголосый гомон.

– А меня ты помнишь?

Этот голос я услышал, точно в полусне, и узнал его сразу. Конечно, это ж тот самый мальчишка, что лежал со мной в одной палате, на койке возле окна. Добрый, шутливый, жизнерадостный мальчишка, отдававший половину своего обеда голосистым мартовским котам. Они так привыкли к этому, что в назначенный час собирались кучкой под окном нашей палаты и, вытянув головы, замирали в ожидании снеди. Мы так и прозвали вечно голодную компанию – «мартовская котовасия».

– Прошло много лет, – продолжил мальчишка, – но я ещё не выписался. Врачи говорят, что нужно ещё немного подлечиться, что осталось немного. Они всегда так говорят… А я всё расту. Мне уже семнадцать лет. А вот возьму-ка я да схвачу тебя за плечо!

Он впился тонкими пальцами в моё левое плечо, и я невольно вздрогнул от неожиданности, и тотчас мы оба рассмеялись.

– Мне до этого говорили, что нет ничего надёжнее, чем плечо друга. А и не мог себе представить, что это… Теперь же ощупал твоё плечо и – знаю. Это здорово!

На миг я спросил себя, а помнит ли он, как я выгляжу… точнее, выглядел тогда, и паренёк ответил сходу, будто прочитал мои мысли.

– Я помню тебя. Зрение покинуло меня чуть позже. Я помню, когда увидел тебя впервые… Помнится, ты подкрался сзади к моему трёхколёсному велосипеду, хотел запрыгнуть на сиденье, и вышло так, что мы попытались сесть одновременно. Велосипед перевернулся, а мы оба повалились на землю. И не ушиблись нисколько, зато потом долго смеялись над оказией, не могли остановиться… А потом я перестал видеть. Не знаю, зачем они держат меня в неволе, мне даже кажется, что незрячими глазами я вижу мир лучше…

– У каждого из нас своя неволя, – ответил я, сразу же пожалев о сказанном.

– Есть только одно чудо, которое я не познал, и это очень меня печалит. Девичий поцелуй. Ты мой единственный друг, расскажи мне о нём. Что это такое? Опиши во всех подробностях… Пока нас не слышат больничные поварихи и грымза медсестра. А то браниться будут.

Повинуясь спонтанному сиюминутному порыву я на миг очень легко прикоснулся губами к его губам и после заявил решительно и даже торжественно, будто верил своим импровизированным словам:

– Всё начинается с этого. И это главное. А дальше, друг мой, мечтай, отпустив фантазию и руки в свободный полёт. Да, всё начинается с простого прикосновения нежности. Оно есть исток всего, что тебе ещё предстоит узнать… Ты обязательно узнаешь! Стало неловко от своего вранья. Вдвойне горько было понимать, что оба мы бессильны: я, утешающий его этим враньём, и этот паренёк – я вспомнил, что он умер много лет назад, не дожив до совершеннолетия. Это воспоминание острой болью пронзило мне грудь, и я открыл глаза. Ещё один мёртвый лист упал возле меня. И никого не было рядом…

Странное сочетание детского смеха, грубых окриков и плача донеслось до меня. Оставалось совсем немного свободного времени, и я пошёл на звук. Я шёл и пел. Так пел когда-то древнегреческий поэт Теогнид:

Вовсе на свет не родиться - для смертного лучшая доля,

Жгучего солнца лучей слаще не видеть совсем.

Если ж родился, спеши к вожделенным воротам Аида:

Сладко в могиле лежать, чёрной укрывшись землей.

Гурьба мальчишек повалила на землю полную девчонку, рыдавшую во всё горло. Её очки слетели и разлетелись в дребезги под их ногами.

– Жирная сучка, вонючая свинья! Получай! Не обосралась ещё? А ты… давай, снимай скорее на телефон!

В глазах на миг потемнело, но звуки пинков и окрики быстро вернули меня в чувство. Я достал пистолет и начал стрелять в толпу детей, не целясь. Зачинщик был мной ранен в ногу – я сразу узнал его. Подойдя к нему вплотную, я наступил ему ногой на горло и прорычал:

– Ах, я люблю смотреть, как умирают дети. Получай, жестокая, злорадная тварь!

И выстрелил ему в лоб. Почти все остальные из кодла обидчиков успели убежать. Девочка, дрожащая и глотающая слёзы, размазывая ладонями растёкшуюся по лицу тушь, опираясь локтями на два подстреленных мной детских трупа, приподнялась с земли и сказала мне:

– Я больше не могу… так каждый день…

А потом, изменившись резко во взгляде, добавила скороговоркой:

– Уходите туда… я им покажу другую дорогу.

– Не бойся за меня. Живым они меня уже не найдут.

В назначенный час я был на заброшенной стройке, где нанятые мной крепкие ребята из местной банды присматривали за моим заклятым врагом, связанным по рукам и ногам.

– Как много было вас, паскуд, – сказал я улыбаясь зло, глядя в ненавистное мне лицо врага, – часть из вас подохла собственной смертью, другие разъехались по миру, поменяли имена и паспорта – поди их найди теперь… Но вот есть ты, рожа. В своём первозданном обличии. И сейчас исполнится моя многолетняя мечта.

– Слышь ты, псих поганый, ты ещё не знаешь, кто я такой. Тебе это с рук не сойдёт, я тебя урою, сука ёбаная!

Первым выстрелом я превратил в кровавое месиво его правое колено, вторым – левое. Последующие два выстрела лишили моего врага локтей.

– Запихните ему в рот кляп, – сказал я бандитам, – уж больно громко визжит эта свинья. Подняв его подбородок рукой, я увидел на лице врага искривлённые от боли тонкие губы, покрытые пеной. Почему-то не к месту в голове завертелись мысли о Марте, но я отогнал их от себя мгновенно.

– Что ж ты орёшь-то, как баба, а? То же мне мачо, в жопу ёбаный…

Казалось, время остановилось, и в моём распоряжении была вечность. Я мог бы пытать врага всеми мыслимыми способами. Но в какой-то момент понял, что совсем не хочу этого. Мне хотелось просто стоять и наблюдать его муки. Больше всего хотелось, чтобы телесная боль была для него несравнимо меньше ужаса, что легко читался в его глазах.

– Сегодня проигравшим признан кусок дерьма номер сто восемь. Ему нужны теперь лишь две бумаги: обвинительный лист и приговор. Остальное не имеет значения, да и кто будет проверять...? Когда-то этот мерзавец начал переписывать историю мира по своей прихоти. Он наказывал ради садистского удовольствия, придумывая всему живому фиктивную вину. Новую и новую вину. Порой, за неимением состава преступления своей жертвы он обвинял её в невинности. А за неимением адекватного наказания назначал наивысшее. Он думал, что он победитель. Он думал, что он – Бог…

Я перезарядил оружие и всадил в живот врага ещё две пули, пущенные наугад.

– Но Бога нет. И если вчера его роль исполнял ты, то сегодня мой черёд. Итак, господа присяжные и заседатели…

По банде пробежал смешок.

– Я обвиняю эту скотину в каждом недобром слове, произнесённом мне, моим друзьям и близким. Да и вообще всем.

– У тебя никогда не было друзей, сука, шизофреник проклятый! – прохрипел мой враг.

– … в каждом незаслуженном грубом слове и взгляде; в том, что тебе, мразь, всё сходило с рук, что всё в этой жизни валилось тебе в руки даром, незаслуженно, а ты только и подставлял небу свою ненасытную пасть… Манна сыпалась и сыпалась в неё, и само небо ждало, когда же ты, наконец, подавишься и захлебнёшься. Но ты жив, ты пережил всех, над кем глумился ранее. Ты – средоточие всего, что я ненавижу! Я обвиняю тебя в твоём существовании, в том, кто ты есть и что ты есть. И приговариваю тебя… к жизни. Отныне она будет совсем не той, что прежде.

Я приказал одному из громил выколоть моему врагу ножом глаза, затем лишить его рук и ног. Затем, этого же урку я попросил остаться, а остальных распустил.

– Что Вы намерены делать, хозяин? Может, этих… как свидетелей, убрать?

– Нет, чем больше свидетелей, тем лучше. Твоё задание таково: собери ошмётки в пакет и доставь его брату этой скотины. А ещё скажи ему, что ребёнок, которого носит Марта, не его, а мой.

– Это же самоубийство! Он же здесь одна из главных шишек. И ребёнка он угробит…

– Всё верно. Не задавай больше вопросов и не перечь мне. Делай, что говорю.

Я передал ему толстую пачку купюр и быстрым шагом направился домой.

Только холодный разум, тщательно идущий по дороге познания истины, от вопроса к ответу, способен на Действие. Действие – с большой буквы. Всё остальное – напрасная возня, бесцельная трата нервов. Суета сует и томленье духа, как говорил Экклезиаст. Я успешно освободился от страха, и сердце моё обрело покой, уподобившись чёрной комнате в подземелье, куда не может проникнуть ни единый луч света. Осталось избавиться лишь от усталости, от неизбежного taedium vitae – навязчивого отвращения к жизни, которое рано или поздно одолевает всякого, кто постигает её суть. И мой освободительный план работал.

Подходя к дому, я услышал пронзительные крики Марты – её ребёнку, зачатому от брата моего врага и только что проколотому кинжалом, отныне не суждено родиться. Я избавил его от злой и беспощадной игры в жизнь. Меня самого принялись искать даже раньше, чем я думал. У входной двери уже ожидал его разъярённый брат…

Как сладостны эти последние воспоминания по дороге во тьму, в спасительную пустоту смерти. Я практически не чувствовал боли. Кусок ржавой трубы в руках брата моего врага отбивал от меня плоть, осколок за осколком. Думающий, что наказывает меня, изувер пробивал мне путь к свободе. С густыми потоками крови из моего рта вытекли зубы и осколки раздробленной челюсти, последний удар проломит мне череп, и сознание угаснет.

И ничего, как оказалось, в этом нет страшного и необычного. Последним, что я видел перед тем, как красная пелена накрыла мой разум, были грустные и, казалось, пустые глаза Марты, испуганная полная девочка с растёкшейся и размазанной по щекам тушью и мёртвые осенние листья, облепившие одинокую скамейку в парке, прибиваемые к земле нескончаемыми потоками дождя.

<24.05.2016>


© Вячеслав Карижинский. Программирование - Александр Якшин, YaCMS 3.0

Яндекс.Метрика