ARDALLION - Сайт Вячеслава Карижинского. "Цветы несвободы" (2015)

СТИХОТВОРЕНИЯ

"Цветы несвободы" (2015)


Недвиженье

I

Меня причуды сердца не обманут.
Я знаю, что резона вовсе нет
Хранить в нагрудном маленьком кармане
Большой, давно просроченный билет.

Нет смысла надоевшие куплеты
Холодными ночами напевать –
Той песни, потонувшей в водах Леты,
Той песни, что когда-то пела мать.

И не бывать бессоннице и нервам.
Дарован вместо счастья мне покой,
Лишь сотый день, а может быть, сто первый,
Течёт привычно медленной рекой

По переулкам, площадям, проспектам,
По муравьино-крошечным телам
Живых людей, единоликих некто,
Отдавшихся своим большим делам.

Билет и песня – знаки чужестранца.
Вагон пустой мой в землю врос давно.
У недвиженья нет конечных станций –
Ему остановиться не дано.




II

Дыхания нет у немого кино,
Но я продышал в него прорубь-окно
И прыгнул туда, и попал в полотно –
Случилось такое, по правде, давно,
А там это всё было только вчера,
Там сроком последним зовут вечера,
И кадры, где каждый похож на другой,
Хранят недвижения серый покой.
Но жители в рамке не бросят перчатки
Судьбине, ведь горе привычное сладко.
Их все начинанья убиты в зачатке.
Немые уста – голосов отпечатки.
Ни женщин они не меняют, ни вина.
Виновники бед так по-детски невинны...
Своё в них, как в зеркале, вижу лицо,
И чувствую, сердце налилось свинцом.
И вдруг понимаю, как медлен мой яд,
Как мало я прожил, так долго живя.
Я – тень, я скрываюсь в театре теней
От времени бега и ярких огней,
От цвета и вкуса – во тьме летаргий,
От песни – в латыни чужих литургий.
Не горы люблю я – расщелины гор,
Где вороны носят голодный свой хор
И прячет разбойничьи окрики вор –
Не голос мне дорог, но эхо его.

И там, где касается плеч высота,
Меня, словно бездна, влечёт пустота.





III


Как много поэтов оставило на тротуаре
Сердца свои, чтобы однажды мы их подобрали?
Ах, нынче поэты работают в репертуаре,
Щадящем здоровье для баров, корридо и ралли.
Грубеют они, недостойные собственных песен,
Готовые не подарить – вынуть, вышвырнуть сердце.
Гольфстрим слишком узок для них, целый мир слишком тесен.
Ещё они любят и сахара много, и перца.
Ты будешь о ком-то писать – о тебе же никто не напишет,
Так радуйся доле своей, где ни подвига нет, ни навета.
Чем громче бумага кричит, тем и совесть, и голос всё тише,
Под стать вдохновенью – оно на года заколочено в смету.
Один, что ленив и труслив, всё кряхтит и жиреет,
Другой возлегает в терновнике сломанной флейтой.
Тот первый, напичканный сыром и спиртом, запреет.
Второй, станет пастырем ветра, коаном Тибета.
О них мне напомнит тростник, весь изломанный бурей,
И пьяница, спящий вблизи, и стенающий ветер
Вечерний, как плакальщик-мальчик у гроба, и хмурый
Бродяга, плевавший на всё, и крикливые дети –

Мне всё говорит о судьбе и о нашем к судьбе безразличье,
О том недвиженье, где только обманы крылаты.
Свобода, как видно, удел только ветра, цветочный и птичий,
А песни поэтов – лишь сердцу больному заплаты.


Постапокалиптическое

I

Ларец открылся – был секрет
Его совсем простым.
Ключа тут не было и нет –
Стоит ларец пустым.

Последний обветшалый скит –
Пришельцам на постой.
И даже книжные ларьки
Торгуют пустотой.

Преследовать время не надо,
И суть не поймаешь за хвост.
Рецепт сотворённого ада
На диво понятен и прост.
Герои, победы, парады –
Лишь серая рябь на воде,
А время всегда виновато
И в радости, и в беде.

Мы стали тенью меж теней
И добывать огонь
Учиться будем из камней.
Возляжет на ладонь

Маршрут нелёгкого труда,
Скрижалей пот и кровь.
И миллионов лет беда –
Лишь пройденная новь.

Какой Прометей или Данко
Спасать нас придёт в этот раз? –
Огонь, что отдали мы танкам,
И сердце, что нам не указ.
Угадывать время не надо,
И суть не поймаешь за хвост.
Рецепт сотворённого ада
Понятен и дьявольски прост.




II

Все ли пути – повторения прежних?
Возможен ли новый расклад
Сил и удач, новых войн неизбежных,
Старых гадальных, испытанных карт?

Обман фарисейских витийств
Ветром горячим сквозит из пророчеств,
Апокрифом наших больных одиночеств,
Солнцем ста тысячи самоубийств.




III


Новые боги нам подарили
Небо, как благодать.
Но испытав наши лёгкие крылья,
Мы стали стыдиться летать,
Словно детей, нагих и чумазых,
Нас выставили напоказ.
К новому пенью, паренью и сказу
Мы не сумели привыкнуть
В который раз…

Померкло зерцало, не виден анфас,
Молчат километры и годы.
В нас было так много истинных нас,
Было так много свободы…

Cлишком много, быть может, для нас
Было свободы…



Цветы несвободы


В теремах нищеты вырастают богатые души.
Ты лишенья свои, милый друг, тихо благослови,
Ведь желанье тепла самым сильным становится в стуже
И ничто так не учит любить, как нехватка любви.

Да, бывают напрасны такие уроки, и хуже...
Но не падая больно, ходить не научимся мы,
И светильник надежды не будет так ярок и нужен
Не познавшему ночь и глухую безвыходность тьмы.

Вольный духом отшельник и мученик, схимник и воин -
Это альфа познанья, омега костров и плетей.
Потому и не требуй награды, которой достоин,
Но прими, как награду, тобой окрылённых людей.

Это странно, печально и, может быть, очень нечестно,
Но другой справедливости миру людей не дано.
Чтобы высказать всё, надо жизнь принимать бессловесно,
Чтобы в небо попасть, надо выйти из дома в окно.

Так на чёрных полях зеленеют весенние всходы,
И свободу в бутонах нам дарят цветы несвободы.




Deadушка Morose



- Здравствуй, Дедушка Мороз,
Что ты нынче нам принёс?
- Я принёс вам сколиоз,
Два гастрита и понос,
Три мигрени и склероз,
Тромб и остеохондроз.
А чего же вы хотели,
Оказавшись в богадельне?
Вам тут всем по двести лет
И в один конец билет.
Я растаю, словно дым,
И оправлюсь к молодым,
Ведь давно для них припас
ВСД и псориаз,
ЛСД и чёрный глаз,
Трипаков и метастаз.
Лютый спермотоксикоз
И финальный передоз.



Честно


Честный рабочий по совести бьёт богача.
Честного вора дубиною – домовладелец.
Честная правда неистово рубит с плеча.
Всякий палач для неё – это честный умелец.

Честные братья, народы честнейших краёв,
Честно друг друга позорят, винят, убивают.
Честный властитель, в дерьмо окунув холуёв,
Высшему рангу с поклонами яд наливает.

Честен Освенцим, Геенна честна и Гулаг.
Честности этой лишь Истина – горе и враг!



Явись, мой Бог



Бог надевает испанские сапоги
И купаться идет
В остывающем океане.

Алиса Каси «Есть такой город»


Явись, мой Бог, к последнему звонку
пророчеством, уроком и примером
с заряженным огромным револьвером,
приставленным к горящему виску.

Всю ширь небес займи, чтоб разглядеть
могли тебя земляне повсеместно,
тогда не тесно будет им, но лестно
к своим главам оружия вознесть.

Струится пусть из глаз прощальный свет,
холодных глаз, отверстых, как могилы.
Ты был когда-то Словом вящей силы –
провозгласи спасительное «Нет».

Не камнепадом, не дождём огня –
спустись с небес, не подавая вида,
сойди на Землю с поясом шахида
и наперво в толпе найди меня,

чтоб я услышать мог последний вздох
людей и птиц, и выдох облегченья –
от жизни неизбежного леченья,
чтоб я, за них спокойный, сам возлёг.

Пред тем, как лихорадка бытия
рассеется в космическом безмолвье,
последний сон мелькнёт у изголовья,
у смертного одра, где Ты и я.

И в нём, зеркальном, тысячи творцов
и миллионы их творений бренных,
убив себя, вздохнут одновременно,
вселенную заполнив до краёв.




У лесника


Лесник пригласил меня выпить вина.
Хмельная легла на глаза пелена.
О ком-то я думал и молча скучал,
А дождик вечерний по крыше стучал.

Отыграны карты, допито вино –
И мне воротиться пора бы давно,
А мы всё сидим и молчим, точно лес,
Омытый вечернею влагой небес,

И так хорошо, словно времени нет…
Но тут ухмыльнулся, прищурился дед,
На ёлку в углу обратив добрый взор,
Лаская им хвойный, колючий узор.

Смотрел то ребёнок, что в нём не возрос,
Но верил, что ночью придёт Дед Мороз,
И помнил – под ёлкой подарок с утра
Найдётся, и лента взовьётся пестра.

В тот миг я увидел в глазах лесника
Движение неба и трепет листка,
Течение вод и парение птиц –
Свободу, не знавшую лет и границ.

Ожить может радость и злая беда,
И в камне рождается пульс иногда.
Бывает и счастье у самого дна,
И песней порою звучит тишина.

А возле камина тяжёлый топор
Лежал, как в душе затаённый укор,
И свет, что ему был подарен огнём,
Запёкшейся кровью смотрелся на нём.


Мудрой и сильной


Стряхни с себя рукопожатий плен,
Слепящий ад улыбок белозубых,
Сотри с души сладкоречивый тлен,
Как от помады отирают губы.
Слова да будут и просты, и грубы,
Твои слова – несчётной лжи взамен.

Театр будет рад тебе служить.
Встречай его аляпистые маски,
Наивные и глупенькие сказки,
Как средство злую долю пережить.

Врачует пусть зелёный змей – абсент,
Раз телефон опять клятвопреступен.
Плевать, с кем твой заветный абонент
На несколько часов стал недоступен.
Пусть бьёт шаман в свой бутафорский бубен
И усыпляет гомоном легенд.

А грусть, что сменит праздник поутру,
В груди взойдёт прелюдами Шопена,
Негромко пригласив тебя на сцену,
И оттенит дневную мишуру.

И где-то там, в неведомом ряду,
В потёмках зала – далеко ли, рядом –
Юнец в истоме странной, как в бреду,
Посмотрит на тебя нездешним взглядом,

Что будет горше всех и всех нежней,
И, может быть, на свете всех нужней.



Запрет на счастье


Он мог, наверно, быть поэтом – из тех, что светлыми зовут,
Чьи легкокрылые сонеты нам утешениями лгут,
Иль живописцем, хоть бы детским, мультипликатором добра,
Но предпочёл коан тибетский, войдя в густой туман с утра,
Он вывел формулу творенья, с природой завершая спор –
Одно простое уравненье: «Судьба равняется террор»,
И убивал себя не раз он, ружейный опустив затвор,
Но осознал бессмертье разум,
Как приговор.
Как приговор.

Он думал: «Лучше бы я струсил и сам во всём был виноват»,
И тень полузабытой грусти ложилась на вседневный ад.
Он видел мир большим театром, и свою душу – госпожой,
Как будто прошлой жизни кадры, счастливой жизни, но чужой.
Во снах его порой толпятся листы, где дети аниме,
Учили роботов смеяться, и резюме и реноме –
Все нерождённые творенья, сентиментальные до слёз.
Надежда против откровенья –
Нет, не всерьёз.
Нет, не всерьёз.

Он сам, лишь сон, людской и птичий, забыт сновидцами давно.
Его тоску не знают притчи и не для нас его кино.
Не охватить холодной бездны, где быть должна его душа.
Он дарит бездну безвозмездно свободным ветром в камышах.
Творец проснулся – мы остались. Он вспомнил всё, покуда жив,
Своим бесчисленным скитальцам запрет на счастье наложив.
С тех пор мы прячемся в коанах, не заходя в чужие сны,
И ждать кого-то из тумана
Обречены,
Обречены.




Застрелимся на брудершафт


Выпьем-ка с Манькою чарочку,
Чарочку горько-весёлую,
Будем мы с Манькою парочкой,
Парочкой непутёвою.

Попрощаемся с сёстрами-братцами,
С Манькой отправимся на сеновал,
Будем там до утра целова-т-ца мы –
Скажите, кто девку такую знавал?

Пусть печаль остаётся в злосчастном вчера,
И звёзды объявят нам шах или мат.
Будем с Манькою мы зажигать до утра,
А утром застрелимся на брудершафт.

Выпьем с Манькой ещё одну чарочку.
Мужики пусть завидуют пьяные,
Как и бабоньки их окаянные,
А мы с Манькою будем парочкой.

Вы не знаете нашего горюшка,
Как прознаете – так будет стыдно вам.
Не для нас запоёт соловушка,
Не для нас первый луч, что по деревам…

Пусть печаль остаётся в злосчастном вчера,
И звёзды объявят нам шах или мат.
Будем с Манькою мы зажигать до утра,
А утром застрелимся на брудершафт.




Снова


Пусто…
Так хорошо, когда пусто –
В сердце остывшем уже нет ни страха, ни боли.
Ночь отпускает отжившие думы на волю,
Ветер прохладный спешит возвратить меня в чувство.

Снова…
Кто-то заблудится снова
В городе сонном, в чужих, не последних объятьях.
Кто-то напомнит о доме и снимет проклятье,
Тихо прошепчет всё то же заветное слово.

Только у звёздного неба доселе нет дома.
Только мерцающих слёз в вышине – вечно густо.
Сколько миров похоронено в сердце?
Истома…
В новую даль гонит нас нерождённое чувство.

Мне бы…
Мне бы хотелось стать рыбой,
Окаменелой, плывущей по небу из стали
В белой, познавшей спокойствие облачной стае;
Плыть над земною тоскою бесчувственной глыбой.

Маму найдёт потерявшийся ночью ребёнок.
Утро всех белок вернёт в их колёса-заботы.
Мы равновесья закону подвластны с пелёнок:
Кто-то погубит, а кто-то спасёт мимоходом.


А я бы родиться хотел белокаменной рыбой…





20.07.2015




© Вячеслав Карижинский. Программирование - Александр Якшин, YaCMS 3.0

Яндекс.Метрика