ARDALLION - Сайт Вячеслава Карижинского. "Тропою забвенья" (2015)

СТИХОТВОРЕНИЯ

"Тропою забвенья" (2015)


Тропою забвенья


Тропою забвенья уходят любимые люди,
друзья, навсегда молодые,
и старые судьи.
Уходят в беде и веселье,
уходят в труде и азарте,
и город родной превращается в точку на карте.

Так силы и мысли уходят тропою забвенья,
померкнут все чувства – останется сердцебиенье,
что всё тяжелей с каждым шагом,
неспешным, увы, невозвратным,
увы, непокорным, неловким,
увы, – не к парадным…

Земля позабыла следы и маршруты из прошлого,
а новь – не добро и не зло – только снежное крошево.

По снегу слепящему, выдержав два перебоя,
на площадь пойдёшь и увидишь,
что там всё чужое.
И битые в кровь мужики,
и паяцы народного пира –
лишь призраки юности из параллельного мира.

Бесслёзно, безбольно ты зимнюю вспомнишь влюблённость,
прогулки в семнадцать, молчанье вдвоём, невесомость
спонтанной улыбки и взгляда –
как ты был беспечен весенне,
озябшей щекою ложась на худые колени.

Ах, было же что-то и чистым, и важным, наверное.
Рад видеть, рад слышать – ценю даже то, что неверное.

Ударит в груди, в горле хриплой волной отзовётся
ночная тревога, как эхо пустого колодца.
И мамина синяя лампа,
что сон охраняла твой с детства,
уже не спасает –
от этой тревоги нет средства.

Осталось подняться, окно протереть рукавами
и сердце упрятать за ветрами и за снегами.

Плывя запорошенной льдиной
всё дальше тропою забвенья,
живым оставаться –
проклятие или везенье…


Северная сказка



Намела пурга глубоки снега.
На реке лежит льдина белая.
Мои детки спят.

из м/ф «Северная сказка»


Давно миновала пора по крышам бродить до утра,
легко засыпать на руках и видеть порой в облаках
нездешние лица,
угадывать странных зверей в плетении серых теней,
плыть радостней и горячей в каскаде рассветных лучей –
и в них раствориться.

Чем злее метель, тем теплее в каморке
и слаще истома-дремота,
где слышится мамино пенье, и зорко
из книги глядят звездочёты.
Хоть писем старинных остались страницы –
в них нет ни единой подсказки.
Душе не пуститься за белою птицей,
летящей из северной сказки.

Мне грезится, будто бы зал всех близких сегодня собрал
и лифтом небесным летит, минуя туманный зенит,
да в райские кущи.
Пока он найдёт свой этаж, крот в городе – маленький страж –
вернётся в родные края нетронутого бытия,
что детству присущи.

А я не хочу возвращаться в полночный,
промозглый приют одинокий,
да только часы бьют нещадно, бессрочно,
и месяц слепит белобокий.
Я, горечь глотая, на пламя камина
смотрю, как на старого бога.
Он так же беспомощен, так же невинен,
как сердце моё – недотрога.

А писем старинных ютятся страницы
в усохшей от времени связке,
но мне не пуститься за белою птицей,
летящей из северной сказки.


Я хлебы отпустил по водам дней


Я хлебы отпустил по водам дней,
пошёл дорогой вьющихся теней
и больше не боялся смертной сени,
упав у дома скорби на колени.

Я видел сон, волшебный, странный сон:
меня по-братски обнял Абаддон,
и юный голос обжигал мне душу,
и бесконечным счастьем было слушать...

"Ты знаешь всё о суете сует,
на свой вопрос ты получил ответ.
зацвёл миндаль, отяжелел кузнечик.
сегодня чёт, а завтра будет нечет.

В кромешной тьме не воссияет свет,
и нет меня, и Бога тоже нет,
а самый честный больше всех заплатит
слезами, горем и кровавым платьем.

Лишь пустота за смертною чертой
вернёт ему целительный покой.
отец дождя его омоет раны -
ты их увидишь поздно или рано.

От бед устанешь, сердцем глух и нем,
но только помни, помни обо мне.
Я жив и в силе бремя зла ослабить,
пока меня твоя лелеет память."

растаял сон, а я очнулся пьян,
глотал морозный, утренний туман,
как воду родниковую, и счастье
звездой погасшей брезжило в ненастье,

дарило мне свой запоздалый свет,
которого не может быть и нет.
Мне саван был теплее одеяла.
Я бредил. Как молитву, повторял я:

твой голос, твой спасительный обман,
пусть остаётся тайною из тайн,
как мудрость детских глаз, - невыразимой,
как звёзд погибших клад, - неисчислимой.

Я хлебы отпустил по водам дней,
смотрел на воду - нет надежды в ней.
Мой дивный друг, иной не будет встречи.
Зацвёл миндаль, отяжелел кузнечик.

На саване осталась кровь моя,
вокруг стоят чужие сыновья.
Твоей рукой мои омыты раны.
зачем пришёл так поздно ты? Так рано...

Последний тёплый дождь, последний вздох.
Неясна жизнь - блажен её итог,
лишь небеса, где обо мне забыли,
хранят мои не выросшие крылья.



Аллюзор


Осыпаются фрески мечтаний,
в храме солнца идёт мокрый снег,
и ловцами сновидческой тайны
мы приходим сюда на ночлег.
Во дворце нашей памяти громы
и солёные льды берегов.
В наших юных глазах не истома –
тени древних, кровавых богов.
А под утро здесь пахнет весною.
Пробужденье рожденью под стать,
и предчувствует сердце иное –
то, о чём будет после страдать.

Оживает покинутый город
лабиринтом ветров и вьюнов.
Он пустыми дорогами вспорот,
к перемирию с нами готов.
Он, как девушка с флейтой, исполнен
хаотической музыкой снов –
это дети спасли главный полдень
до прихода смеющихся львов,
а небесных инверсий каленья
отрезвляют и сердце, и взгляд –
то воскресшей любви поколенья
метеорами синь бороздят.

И ты знаешь теперь, что не брошен.
Есть надежда в усталой груди.
Дню вчерашнему имя – «быть может»,
дню наставшему имя – «иди».
Не вернутся больные идеи
и пустые глаза палачей.
Выползают из рупоров змеи,
вместо прежних, недобрых речей.
Волны Ганга несут наши годы,
омывая и душу, и твердь.
Дети входят в священную воду,
где едины рожденье и смерть.


Чёрный тюльпан



Auov uad auon acnurop ias iicinecu ertac iulunmod asiz


Я вхожу в заповеданный круг,
в мерцание чёрных свечей,
и мечи у меня вместо рук –
мечи сорока палачей,

и ночной открывается сад,
густая трава всё свежей.
Там бутоны из плоти горят
от ласки хазарских ножей.

Демиургом становится зверь,
являя свой истинный лик,
а меня ждёт безгласная дщерь
во чреве душистой земли.

Грязный саван луна обольёт
змеиным своим молоком,
и преступное семя моё
в невесту вонзится клинком.

Отогреется сердце в костре,
в пылании криков и слёз,
и на липком пустом алтаре
голодный ощерится пёс,

распоётся террор литургий,
зеркальных и проклятых слов,
чтобы высшей из всех тираний
стал ад наших собственных снов.

Поутру я вернусь в серый мир,
утрачу своё божество.
Диктатура людей и квартир
себе возвратит статус-кво.

Станет памятью дивных грехов
священный и третий завет –
мой гербарий могильных цветов
и чёрный тюльпан в рукаве.

Но чем больше сей будничный мир
предательски будет дряхлеть,
тем спасения, жалок и сир,
всё чаще я буду хотеть.

И покажется – то был не я!
Почто же упала слеза?
Я смотрел, но не брал острия –
я только испачкал глаза.


Saving breeze



Picture by Iregret ©


You shiver like you've got the cold disease
But once you know what human really is
When you grow up enough you'll let it go, you'll let it go
It takes so many years for your childish heart to grow

Indifference, unconsciousness suspended is the wage
The foremost sign of mellow heart, the sign of age
You think they easily forgive - no, they take no offence
The rime of worthlessness is gleaming in that glance

But saving breeze
Always comes in when your tears
Get to fall
And you want nothing at all

She said among the other friends you were like bridegroom
And they fucked threesome yesterday in buddy's bathroom
But that's ok
Yeah, that's ok

You shiver you can't still get used to this, my boy
You think they knew it or they planned their deeds decoyed
Remember then how many times you woke up on the curb
Could not recall the dirt your broken heart absorbed
Whose hair was 'round your hand, whose blood was on your knees?
The saving hook up now is gone, here comes the saving breeze
Saving breeze

Beneath the blankets in the dark - the only place called home
The best thing is to sleep, to be here all alone
To wank a minute then forget the pain for hours
The reek, the whoring boulevard lights
Hungry for the cunts

Remember, where the chavs walk with their whims
The rascals always win
The jackals always win

The drunk and beaten girl laid down the hearse and said
Hey, when I fall asleep, please, put the lid above my head
Well, that's ok
Yeah, that's ok

The deadliest thing, yes, the worst thing is your fear,
Well,
The deadliest thing is the life itself

But saving breeze
Always comes in when your tears
Get to fall
And you want nothing at all

Now I want nothing at all
But this saving breeze,
But to let'em go...


Не уходи покорно в нощный мрак


Дилан Томас, 1914 - 1953


Не уходи покорно в нощный мрак,
Пусть старость злится на исходе дня.
Лютуй, ведь гибель света — это враг.

Тьму прославляют и мудрец, и маг,
Ведь их слова не создали огня.
Не уходи покорно в нощный мрак.

И праведник в слезах своих иссяк,
Ничтожность блага лавром не обняв,
Лютуй, ведь гибель света — это враг.

Дикарь, загнавший солнце в саркофаг,
Напрасно будет на себя пенять.
Не уходи покорно в нощный мрак.

На смертном ложе помутнеет зрак,
Что был зарёй беспечной для меня.
Лютуй, ведь гибель света — это враг.

И ты, отец мой, в высоте возляг,
Кляни меня, благослови, браня.
Не уходи покорно в нощный мрак.
Лютуй, ведь гибель света — это враг.



Do not go gentle into that good night
Dylan Thomas, 1914 - 1953

Do not go gentle into that good night,
Old age should burn and rave at close of day;
Rage, rage against the dying of the light.

Though wise men at their end know dark is right,
Because their words had forked no lightning they
Do not go gentle into that good night.

Good men, the last wave by, crying how bright
Their frail deeds might have danced in a green bay,
Rage, rage against the dying of the light.

Wild men who caught and sang the sun in flight,
And learn, too late, they grieved it on its way,
Do not go gentle into that good night.

Grave men, near death, who see with blinding sight
Blind eyes could blaze like meteors and be gay,
Rage, rage against the dying of the light.

And you, my father, there on the sad height,
Curse, bless, me now with your fierce tears, I pray.
Do not go gentle into that good night.
Rage, rage against the dying of the light.



Когда не настанет утро


Когда не настанет утро,
никто не придёт репетировать вечный спектакль –
отложенной жизни придуманный кем-то миракль;
никто не заметит, что в небе застыла луна,
и вечная ночь волхованьем и тайной полна.
Никто не услышит, как в двери театра стучит
заплаканный клоун, во тьме потерявший ключи.
Важней притворяться, что ищешь причину и суть –
все будут зевать, да никто не сумеет уснуть,
когда не настанет утро...


Когда не настанет утро,
рыданием гор изойдёт нескончаемый дождь,
сойдёт с пьедестала беспамятный бронзовый вождь,
садовник слепой прикоснётся к холодным цветам
и красной росою ответят бутоны перстам.
Беспечная речка коснётся увядшей ольхи
и будут в родильных младенцы ужасно тихи.
Заплатит свеча темноте материнской слезой
и мудрость мелькнёт между скалами чёрной гюрзой,

когда не настанет утро…



Приветствую эпоху Водолея


Осталось два пути у человека:
исчезнуть или стать совсем иным,
и постмодерн убийственного века
уже почти растаял, словно дым.
Он стал полифоническим сознаньем
в стозевной какофонии души,
поставив сны на место пониманья,
таланты разбазарив на гроши.
Нет музыки – остались только звуки.
Нет больше нот – есть цифра и волна,
и совесть упразднила стыд и муки –
в холодном безразличии она.
Мы говорим потоками сознанья,
суггестиями, будто бы в бреду.
И я, ведомый кем-то на закланье,
не знаю до сих пор, куда иду.
А мне ребята из какой-то секты
твердят про Водолея и любовь,
дают бесплатно книжки и проспекты,
предвосхищая благостную новь.
Я улыбаюсь грустно им, наивным,
желая тайно верить их словам,
но перед взором босховы картины,
и каждая улыбка – словно шрам.
Иду, от безысходности хмелея,
безадресный в груди томится стон…

Приветствую эпоху Водолея,
пусть даже это будет только сон!



Брат и сестра


Блещет наградами брат мировой,
прямо в сердце речами вонзается,
нас вызывает на яростный бой
да со всеми, кому он не нравится.

Варит сестра свой испытанный яд
из проклятий и шёпотов кухонных,
чтобы великое «мы» вместо «я»
расхрабрило и самых испуганных.

Так воплощают кровавый каприз
в исторической антиутопии
братец по имени Патриотизм
и сестрица его Ксенофобия.



Жизнь прожить


Жизнь прожить – не пуд соли съесть
и не поле проклятое перейти.
Жизнь прожить – научиться молчать,
говорить языком тишины,
научиться не строить
ни призрачных замков,
ни реальных прогнозов, парализующих,
научиться видеть слепыми глазами,
и, как сапёр, продолжать идти
по минному полю.
Жизнь прожить – значит, помнить,
что дом твой – не дом,
и к сиротству привыкнуть,
как мы привыкаем к одежде,
уметь за собой убирать следы,
рвоту и слёзы,
научиться глотать и ножи, и пули,
ходить под водой,
дышать в безвоздушном пространстве.
Жизнь прожить – отпустить себя в плаванье,
волнам на милость без карты и компаса,
руку подать просящему,
не давая присвоить её,
не бояться и действовать,
плач свой укутав
холодным ночным полотенцем,
одинокое горе своё
отпустив на рассвете
птицей безгласной.



О душе обреченной


Сколько ни молись,
сколько ни проси,
не смягчится жизнь,
не утешит стих,
не поможет Бог,
не отстанет бес,
будет только смог
в пустоте небес.

И в бессонных, больных, отупевших от страха глазах
будут долго мерцать огоньки припозднившейся скорой,
запах белых халатов пристанет к твоим волосам,
и безмолвие стен отзовётся негласным укором.

А сума и тюрьма – два непрошенных гостя судьбы –
разворуют твой дом, пустят по миру душу без права.
Не колдуй – проку нет от напрасной твоей ворожбы.
Не гадай – ничего не подскажут ни карты, ни травы.

Помни, о душа,
ты совсем одна.
Причастившись дна,
помни, не дыша…
В яви адских снов
только боль права,
матерь без сынов,
вечная вдова.
Только чёрный глаз,
только боль и зло…
Просто в этот раз
нам не повезло.

Вот и снова закат обнимает холодный погост,
и кровавого цвета река, словно время, спокойна.
В серой дымке пропал заржавелый, истоптанный мост,
и стоит над душой бледный месяц – незрячий конвойный.

А душа на мосту заслонила руками лицо.
Даже редкий прохожий окликнуть её не решится.
А душа всё беседует с лютым Небесным Отцом,
ото сна наяву не надеясь уже пробудиться.

Горькая вода…
Беспощадный слог…
Чёрные года…
Нам не повезло.
Не поможет Бог.
Не отпустит бес.
Белый потолок…
Пустота небес…



Засыпает Маша


Замерзает Маша – на лице покой.
Мама сверху машет восковой рукой.
Гусь томится в печке. На окно с утра
звёздочки-колечки лепит детвора.

Ароматным чаем будет им зима.
Рождество встречают тёплые дома.
А у бедной Маши спичек больше нет.
Тает, как в мираже, хрупкий силуэт.

Ей бы корку хлеба да чуток прилечь,
но взмывают в небо мама, гусь и печь
и зовут так нежно, как не звал никто,
а прохожий спешно прячется в пальто…

В этот праздник добрый будет смерть сыта.
Машу не ободрит новая звезда.
Мама сверху машет, улыбаясь, но
засыпает Маша под чужим окном.



Пьяная женщина – белая осень


пьяная женщина пьяная женщина
идёт по мосту несёт тяжёлые сумки
деревья тревожные смотрят в лицо
проезжают мимо машины
белая осень белая осень
не думай о смысле пиши что взбредёт
пустая маршрутка и мост озарённый
безмолвием томным укрылись в ночи
простых наблюдений мудрости сгустки
беззлобность ругательств при встрече влекут
живую мертвенность воспоминаний
надежды нечаянный взмах подусталый
всё кончится скоро и день что стал ночью
в которой живу я и страх не найти
живых херувимов рисующих храмы
густой акварелью мечты на сердцах
с восьми до двенадцати после полудня
длится спокойствия полная темень
ветер и тишь над угрюмой рекою
маленький мир в заколоченном мире
пьяная женщина пьяная женщина
себя успокоит скамейкой дощатой
заметит подлунную реку и воду
что полнит теченье теченье теченье
открыть бы глаза и узнать что нет скорби
и мысль словно молния срежет цемент
мысли прочесть могут и тараканы
а что человек вечно жаждущий счастья
не сон ли видение жизни бескровной
как трепет рыбёшки на мелководье
смысл исчезает когда смыслов много
смысл возникает когда он един
белая осень белая осень
не думай о бедах в неведенье сладком
ветром шумящем пришедшем с далёких
стран где нет солнца нет крыш и мостов
лей же дождями хвалебные песни
слабости ставшей невиданной силой
о том что ценить заставляет мгновенья
и проживать наши скучные дни
в сонме идей что так жадно мы гложем
вдруг оказавшись одни среди сосен
мнения наши так мирно расходятся
и мысли мерцают о новом пути


2001




Прощание Аскара Касыма


Прощай, сдавившая мне плечи
гор осиянных ноша.
Мечтой напрасной искалечен,
я дни свои итожу.
Прощайте, праведные души.
Дрожа пусть плачут листья.
Дух скорбных дел, крадясь по-лисьи,
послушай их, послушай.
Прощай, мой сад, мой старый друг,
ты не дождался
садовничьих премудрых рук,
дарящих ласку…



Эпилог


Тропою забвенья уходят тревожные сны
и зимы лютуют до первой свирели весны,
уходят тропою оврагов и серых камней,
тропою изжитых, пустых и безрадостных дней

туда, где всё будет теперь хорошо,
туда, где всё будет навек хорошо.

И мы, позабывшие свет, возвратимся туда,
где с утренним солнцем играет речная вода,
где мира день первый – со дня сотворенья седьмой,
и вспомним уют, словно мы возвратились домой –

туда, где всё будет теперь хорошо,
туда, где всё будет навек хорошо.

Не так страшен шаг в неизвестность грядущего дня,
хватило бы только в душе и в камине огня.
Усталым челом прислоняясь к горячей груди
подруги ли, матери, думы свои отпусти

туда, где всё будет теперь хорошо,
туда, где всё будет навек хорошо.

А зимы лютуют до первой свирели весны…






07.02.2015



© Вячеслав Карижинский. Программирование - Александр Якшин, YaCMS 3.0

Яндекс.Метрика