ARDALLION - Сайт Вячеслава Карижинского. "Антология" (2003-2014) (Избранные стихи)

СТИХОТВОРЕНИЯ

"Антология" (2003-2014) (Избранные стихи)


Я хлебы отпустил по водам дней


Я хлебы отпустил по водам дней,
Пошёл дорогой вьющихся теней
И больше не боялся смертной сени,
Упав у дома скорби на колени.

Я видел сон, волшебный, странный сон:
Меня по-братски обнял Абаддон,
И юный голос обжигал мне душу,
И бесконечным счастьем было слушать...

"Ты знаешь всё о суете сует,
На свой вопрос ты получил ответ.
Зацвёл миндаль, отяжелел кузнечик.
Сегодня чёт, а завтра будет нечет.

В кромешной тьме не воссияет свет,
И нет меня, и Бога тоже нет,
А самый честный больше всех заплатит
Слезами, горем и кровавым платьем.

Лишь пустота за смертною чертой
Вернёт ему целительный покой.
Отец дождя его омоет раны -
Ты их увидишь поздно или рано.

От бед устанешь, сердцем глух и нем,
Но только помни, помни обо мне.
Я жив и в силе бремя зла ослабить,
Пока меня твоя лелеет память."

Растаял сон, а я очнулся пьян,
Глотал морозный, утренний туман,
Как воду родниковую, и счастье
Звездой погасшей брезжило в ненастье,

Дарило мне свой запоздалый свет,
Которого не может быть и нет.
Мне саван был теплее одеяла.
Я бредил. Как молитву, повторял я:

Твой голос, твой спасительный обман,
Пусть остаётся тайною из тайн,
Как мудрость детских глаз, - невыразимой,
Как звёзд погибших клад, - неисчислимой.

Я хлебы отпустил по водам дней,
Смотрел на воду - нет надежды в ней.
Мой дивный друг, иной не будет встречи.
Зацвёл миндаль, отяжелел кузнечик.

На саване осталась кровь моя,
Вокруг стоят чужие сыновья.
Твоей рукой мои омыты раны.
Зачем пришёл так поздно ты? Так рано...

Последний тёплый дождь, последний вздох.
Неясна жизнь - блажен её итог,
Лишь небеса, где обо мне забыли,
Хранят мои невыросшие крылья.



Лунибин


Резные ворота, железные прутья на окнах,
серо-коричневых, утром и вечером потных,
колючие нити засохших вьюнов на прутьях,
январское небо цвета разлившейся ртути –
градусник выпал, разбился о твёрдое небо
над головою у бледной девчоночки Зебы.
– Зеба, не бойся, Зеба, не плачь, –
вьётся вокруг полоумный толмач.
– Вытку из рыжих волос твоих к лету
новое небо пшеничного цвета.
А на лице, одичалом от грёз,
струи нестриженых чёрных волос…
– Луниби'н, луниби'н, –
повторяет девчонка
странное слово
голосом ломким.
К утру Санобарка сплела из оранжевой трубки
чёртика, рыбку, расправила складки на юбке.
Из трубки вчера ей капала в вену влага.
Полно'чи рвало' – казалось, умрёт бедолага.
Нынче смеётся она, как ни в чём не бывало,
чистое гладит горячей рукой покрывало.
Но сообщат через несколько лет,
Что Санобар на земле больше нет.
Не покривятся медсёстрины губы –
зов не раздастся, скрипучий и грубый,
лишь на исходе больничного дня
возле ворот загудит бормотня.
– Луниби'н, луниби'н, –
проворкует с ухмылкой
гадкое слово
пышная милка.
Как всё здесь пропахло бинтами и мыльной похлёбкой.
Воздух горячий, да люд исхудалый и знобкий.
А я на салфетке, зернистой от хлорной пыли,
Сирин рисую - чёрногорящие крылья.
Рей же, безумица, в небе бумажном сгорая,
выведи ангелов из полусонного рая!
По телеграфу иссохших вьюнов
голос прибудет в господень альков.
Ртутное утро прольётся в чертог,
где пробудится встревоженный Бог.
А перед ним – точно жертвенный дар,
Зеба-кизи* и ханум-Санобар**.
– Луниби'н, луниби'н, –
пропоют, как осанну,
детского слова
страшную тайну.
___________________________________
* Кизи' – (тюрк.) девочка
** Хану'м – (тюрк.) женщина
Слово "лунибин" созвучно с англ. разг.
loony bin - приют для душевнобольных - и имеет иронический
оттенок.




Дом скорбей всея Земли


Раздолье вечернее - сизая, пряная тьма...
Здесь горе ступает по серой, горячей земле.
И если Всевышний позволит сойти мне с ума,
То я воспылаю лампадою горней во мгле.
О, море дурманное - марево да конопель...
Мой ладанный месяц уходит в бездонную смерть,
А ветры ныряют в небесного свода купель,
И с ними планида ночную несёт коловерть.
Кружит надо мной серебристой метели пыльца -
Так звёздами падает август в остывший ручей.
А хижина - в поле, и свет восковой от крыльца
Бежит к горизонту по нитям дрожащих лучей.
А в хижине говоры - женщины варят кутью.
Любая из них и вдова, и сестрица, и мать.
И каждая плачет, а в пламени угли поют -
Страда в этот раз им велела и петь, и страдать.
Сейчас во дворе летним сном притворилась война,
В траве светлячковые свечи всенощно горят,
И шепчет колодец во вдовьем саду имена
Сынов и мужей, обратившихся в пепел и чад.
А я тут лежу, под сермяжною тканью полей -
Неведомо кто без креста, без молитвы в руке,
И каждое лето поёт надо мной суховей
Про русское горе на змеевом, злом языке.




Слёзы каменного Бога


«Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мною;
Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня»

Псалом 22:4


Сорок космических лет я иду по земле сновидений.
Семь заповеданных бед мне послал Сотворец мой и Гений:
Дали полярных ночей, ледяные ковры под ногами,
Эхо речей и ручей, и больницу в садах Оригами,
Голос апреля – капель за дощатою ставней мертвецкой
И у окна колыбель в солнцем щедро обласканной детской.
Бедам моим предстоит научить меня грамоте божьей,
В храм, над которым гранит, я, как все, буду званым и вхожим.
Только всё это потом… Нынче – море, туман и каменья.
Жизни распахнутый том написать до конца – мне веленье.

Я Моисеем иду – предо мной расступаются хляби,
Ветры отводят беду, оставляя лишь серые ряби
Стенам огней по бокам – синеватым витринам эона,
Где будет новым богам вместо молнии холод неона.
Я узнаю дольний свет и последний усталый автобус –
Тот, где людей больше нет и за стёклами жёлтая пропасть.
Там, старый друг, позабыл ты свой голос, билет и дыханье.
Видно, твой ангел без крыл выбрал горнюю ночь для скитанья.

Путь не дописан земной. Где мои голубиные перья?
Воды сомкнулись за мной, и во чреве китовом теперь я.
Запах исподних глубин, стылый воск в деревянной колоде,
Прописи первых седин – богоизбранный я в несвободе.
Смерть изрыгает дитя – каменистая отмель встречает.
Вот, надо мною летят стаи громких, отчаянных чаек.
Их из небесной казны достаёт провиденья десница.
Каменноглазые сны – как монеты, попадали птицы.
Крыльев распятья вразлёт ветру смерти угодны и любы –
Помнят ли прежний полёт отворённые намертво клювы?..

Я продолжаю идти по железным соцветиям рельсов.
Боже, прощай и прости! Я не стану твоим Эдельвейсом.
Горной холодной росой плачет сад у подножия трона –
Кто же, святой и босой, ступит в рай одинокой иконы?
В серых сетях проводов угасающий голос Адама,
Песни шумерских китов и больных мотыльков голограмма.
Господи, где же тут жизнь? Этот сон неоглядный, что космос…
«В тёмных тонах задержись» - тишины мне ответствует голос.

Руки скрестив, я уснул, и тогда прекратилось страданье.
В солнечных бликов страну я ушёл из времён увяданья,
И у горячих сосцов грудничком поутру пробудился.
Матерь моих праотцов стала белою сказочной птицей.
Млечной волной облаков нас накрыли зефиры забвенья.
Новые главы веков напишу я в просторе паренья.
Каждой беды благодать и любого блаженства несчастье
Тщусь я и ныне понять, ощутив их сполна в одночасье.

Где твой кончается путь, сиротливый отшельник вселенной?
Как наша древняя суть стала притчей, чужой и забвенной?
Плачет мой каменный Бог сорок дымных ночей надо мною.
В белом свеченье чертог ждёт меня за печатью седьмою.
Свечи плывут по воде, реки шепчутся в сумерках рая.
Свечи поют о беде, и моя среди них догорает.



На берегу океана


... на берегу океана
оголённой душой,
лишённой тела,
нечто, ранее бывшее
человеком,
читало стихи,
с морскою сливалось пеной,
за которой, словно
за сетчатой занавеской,
холод и тайна
прятали свои
мраморные глаза.

Детские обиды,
насилие и память
разбегались по небу
стаями птиц,
рубиново-
и фиолетовокрылыми
сновидениями.

В лабиринте
невидимых струн
Эола
играли в прятки
частыми перекличками
забытые родные голоса,
убегая от злых
материнских
оранжевых
солнечных
ласк,
пока на океанском берегу,
кишащем чайками и мухами,
бродяги делили между собой
оставленное тело.

... и ранили пенные,
мраморные стихи
отогретую солнцем
повседневность,
в которой кому-то
хотелось бы жить.

Скоро небо опять
станет знакомым и пасмурным,
и серебряный свет его
снова прольётся
на старых коней
и деревянную лодку,
дающих опасные крены,
плывущих своей неподвижностью
в окаменелой, сломанной карусели,

и никто там уже не спрячется,
никто не пройдёт
по неровной дороге
вдоль жнивья,
от которого убегают,
налетая на лица
и прячась в волосах,
медвяные ветры
старого лета,
первые всполохи
юной осени.

Поздно, поздно...
Так говорит нечто,
ранее бывшее человеком,
и слышит в ответ
"и всё же...",
как будто слышащий слушает,
как будто есть, кому слушать.
Кто-то всегда говорит,
напрасно зовёт
из будущего,
которого нет,
в прошлое,
которому нет дела.
Поздно, поздно.
Так говорят
матовые глаза,
околдованные пеной.
И снова ответ:
"безобразно",
"красиво",
"не похоже совсем".
А она говорит
жуя и кромсая,
а он говорит
бросая землю,
а они говорят...

Однажды, попав
в рыболовную сеть,
вы успеете всё обсудить,
блуждая слепыми глазами
по небу,
на берегу океана.



Друг мой, ангел


Друг мой ангел голову склонил,
Оглушённый дьявольской руладой,
Он спасал меня, что было сил,
Но спасенье не было наградой.

Он смотрел, как выгорев дотла,
Погрузился город в чёрный саван.
Как погибли реки, и зола
Погребла заброшенную гавань.

Он бродил по высохшим полям,
По боям он шёл за мною следом.
Ноги жгла горелая земля,
Но он шёл, и в том его победа!

Он не видел всех моих грехов
И молчал, когда его я предал.
Он уже давно забыл богов,
И за мной идя, пути не ведал.

Как дитя своё меня берёг,
Но его не видел я и… боже!
Вот стоит крылатый паренёк,
Он на много лет меня моложе…

Друг мой, ангел, у меня мечта
О свободе даже после смерти.
Завтра вместе мы через года
Путь продолжим,

только Вы поверьте...


Осенняя алхимия Земли


В краю туманов тихим волшебством
Я был разбужен…
Скромные убранства
Земле соткала осень-постоянство.
(Её покой был лучшим врачеством).

И я вдыхал былинный аромат
Её ветров,
Лелея, как награду,
Оттенки чайной охры листопада,
Древесный цвет сентябрьских помад.

И в этот час наречием иным,
Не знающим словесного обличья,
Шептала осень медленные притчи,
Глубокие и странные, как сны.

А в них века печали и побед,
Открытия земных первопроходцев,
Глухое эхо брошенных колодцев
И пажити густой пшеничный свет

Да колокол – державный властелин
Страны доносов, сплетен и предательств –
Он пономарь небесных обязательств,
Умолкнувший славянский исполин.

С тех пор во мне безропотно сплелись
Дороги дней минувших и грядущих
Без лишних слов,
Но в тишине, влекущей
К таинственной алхимии земли...

...там каждый след – моей судьбы печаль,
Как на ладони тайнопись узоров.
Там каждый лист опавший знает норов,
С которым кружит времени спираль.



Яросвет


Пройдя сто путей, сто расщелин и спусков,
По следу стихии эонов печальных,
Погибель ярил и ночей андалузских
Я видел в Харибды потоках зеркальных.

Я кровью истёк на брегах Ахерона,
И дух мой истлел от беспомощной скорби.
БагрЯница ночью у чёрного трона
Небесных монад предвещала восторги.

Восстал демиург, и дышал он возмездьем,
Сорвав с эмпиреев завесу забвенья,
И змей серпантин разбросал по созвездьям,
Являя отныне иное знаменье.

И мрачные души Энрофа покорно
Ступили на берег острога вселенной.
Одиннадцать вод обступили проворно
Кольцом эти сонмы эгрегоров тленья.

Из их средоточия горестным стоном,
Волною вздымалось одно лишь прошенье
Избавить от жизни, и будто поклоном
Ответили горы своим обрушеньем.

Монады каркас, истлевающий смрадно,
По швам разошёлся и выпустил смолы.
Синклиты вздохнули легко и отрадно,
Венчая успехом все новые школы.

Затем к Сальватэрре направились птицы,
Раскинула Навна шатёр свой огромный
Для празднества, что отгремело сторицей
Над пропастью мёртвой, глухой и бездонной.

Атропос мне чрево вспорола кинжалом.
Арахна мне сшила из звёзд плащаницу,
А сердце моё, что уже не дышало,
Юнона пустила из рук белой птицей,

И, тёплой ладонью подняв мои веки,
Явила мне небо пурпурного цвета.
Там ярко пылали все звёздные реки,
Вещая собою восход Яросвета.



Серые маршруты


Один сонет от встречи до прощанья,
Единый такт в артериях Земли:
Звенит состав, и память расставаний
Так неотступно следует за ним.
А предо мною серые маршруты
Который год бегут уютных нег.
Здесь я не стал ни Цезарем, ни Брутом,
Но гордо выбрал имя – Печенег.

И чист мой взор, он с жаждой первородной
Случайных лиц исследует черты.
Когда пройдёт он тверди, ветры, волны,
Я за собою вновь сожгу мосты.
Так каждый раз в иллюзии движенья,
Забыть стараясь близких имена,
Я становлюсь померкшим отраженьем
И пленником вагонного окна.

Не тщась найти в плену зеркал убогих
И хитрых книг свой промысел земной,
Горячий кремень с посохом дубовым
Во сне являет ангел предо мной.
В пример он ставит каменные хорды,
Наскальный труд – там замысел иной,
И упраздняет вязкие аккорды
Простым мотивом флейты костяной.

«Имеешь то, на что не тратишь думы», –
Поёт мне ангел, – «Тяготы судьбы
Ты положи в суму, сложив их в сумму,
Сумей пронесть, пусть даже от ходьбы
Стопу украсят росчерком порезы –
Других чудес ещё не видел свет.
Беда не в том, что путь лежит по безднам,
А в том, что страсти их осилить нет».

Досель я в то питал слепую веру,
Что серые маршруты предо мной,
Железным пульсом пол Земли отмерив,
Однажды приведут меня домой.
Не впрок навет! Вот снова я проснулся,
Лучам чужой зари подставив грудь…

Есть те, кому никак нельзя вернуться,
Какой бы им ни предложили путь.


Океан Пабло


По мотивам произведения «Море» Пабло Неруда.



I «Ночь веков»

Ложится ночь узорами теней на берег океана.
Несчётных звёзд белёсый стяг над ней, как сребротканый саван.
О, ночь веков, найдёшь ли ты свой трон?.. под тёмною водою,
где лун вчерашних длится вечный сон,
и маской восковою всплывает новый месяц-великан, процеживая ряби,
но замирает, словно истукан, отведав мутной хляби.
А ветер помнит тысячи имён стихий, судов и пушек,
и стоголосый шёпот-перезвон распахнутых ракушек.
Настанет срок, и моря голоса, весёлый плеск отринув,
одно лишь эхо в каменных устах вручат навек пустыне.

II «Слова и волны»

О, темноликая волна, небесных гроз величье,
Тебя боятся племена, змеиные и птичьи.
Хулы и почести дары тебе несут, царица,
штормов жестокие пиры в Нептуновой столице.
От громких слов до немоты познанье путь проложит.
С волною песнь моя на «ты», но тишина дороже
Любого голоса тщеты в просторе мирозданья.
Легки слова у суеты, горьки – у покаянья.
Взлелеяв память тяжких лет, пройдя дорогой ада,
Я подарю любви куплет в ночи слепым цикадам.
Нагонит осень злую хмарь, сухой засыпав охрой
мой иезуитский календарь с пометкою «апокриф».
Слова вершат жестокий суд – всё, сказанное нами,
вмиг воплотив, они несут у нас над головами.
И стоязыкая хула, вослед ковчегу Ноя
бросая грозный постулат, становится волною.

III «Океан Пабло»

Не хлынет половодьем слов в копилку горя
труда и мудрости улов.
Старик и море поделят поровну надежд былых трофеи,
Заделав старой лодки брешь камедным клеем.
Под небосводом немоты иные виды:
Резвятся белые киты в морях Киприды.
Там с хороводами ветров, чей плен так сладок,
вся Сальватерра встретит новь в объятьях радуг.
Забыты карта и компАс!
Над океаном
Ведёт далёкий Волопас звезду в тумане.
А по тропе неярких снов, каймой причала
Бежит на чей-то тихий зов, влюблённый Пабло.


Закат


Окутана Земля малиновым свеченьем,
И солнечных лучей усталый хоровод
Ушёл за край земли в безмолвии вечернем...

...Но почему закат был ярче, чем восход?

Я долго постигал рублёвские иконы,
Пытался их прочесть, как книгу, между строк;
Законы строгих форм я замечал охотно,
Но нехотя, увы, осваивал урок.

В нём жертвенный огонь соседствовал с бессмертьем,
И мужеством своим достойная похвал
Мать видела Христа в объятьях жгучей плети –

За муки Бог потом её короновал...

А лица в наши дни хранят посланья те же:
Краса таит порок, страданье – чистоту,
Да только Колизей стал цирковым манежем,
И вещих голубей сбивают на лету.

Я вижу, словно сон, картину мирозданья:
Воскресший Логос вновь, покинув отчий дом,
Являет на Земле науку покаянья,
И знает наперёд, что будет с ним потом.

Он – вечный Прометей, несущий пламя жизни
В холодный мир скупцов, где истина – платёж.

Возносятся к Творцу хвала и укоризна,
Как терпкий фимиам и авраамов нож...

Так множит человек раздумий тяжких бремя,
Не ведая о том, что жизни естество
Несёт в себе самом погибельное семя,

Лишь в свой закатный час срастаясь с божеством.


Метафизика юности


я знал когда-то бессловесный язык бушующих стихий,
бежал по радуге небесной и цвёл жасмином у реки.
я был погасшею звездою в плену космических ветров
и бесконечной чередою перерождавшихся миров;
я знал, о чём тоскует море, когда туманной пеленой
ненастье кутает просторы, и стонет ветер над волной,
ходил с Хайямом по долинам, цедил мускатное вино
и нараспев читал былины, людьми забытые давно.
а жизнь моя, как сновиденье, преображалась каждый миг,
не зная летоисчисленья, границ, запретов и вериг.
я находил везде посланья миров в непознанной дали
и мог, рукой коснувшись камня, узнать историю Земли,
пробиться сквозь земные толщи, как родниковая вода…

но сон закончился - я больше его не видел никогда.


Прощание с Фениксом


Как сходятся тени в узор иномирных гармоний
Полуночным часом, ложась на дороги Земли,
Сойдутся две линии: Жизнь и Любовь на ладони,
И солнечный пламень прощальный зардеет вдали.
Вспаришь ты, мой Феникс, над томным закатным багрянцем,
И, пепел роняя в горнило небесной тоски,
Растаешь, кружась в ритуальном египетском танце,
В свободном течении плавного жеста руки,
Который пошлю я с вечернею тихой молитвой
В края, где у храма тебя ждёт давно иерей –
Там крылья твои из червонного злата отлиты,
И прах твой возляжет на лучший из всех алтарей.

Меня ты учил видеть всё не глазами, а сердцем,
О прошлом не помнить, о будущем не размышлять.
Но добрые вестники-ветры затеяли скерцо –
Ты завтра вернёшься, и всё повторится опять.
Пусть чудо творит Гелиополис – город надежды,
И небом нисана нальются глаза-угольки –
Воскреснет мой Феникс, и мир, не похожий на прежний,
Приму я смертям и разлукам земным вопреки.
На нардовом ложе горит оперение птицы,
В чаду благовонном хмельной полумесяц повис.
Я длани сомкнул, как прочитанной книги страницы,
Где линии жизни сплелись c филигранью любви.


Пристань голосов


Я пилигрим, влюбившийся в закаты, в мятежные симфонии морей, и сердца
путеводного стаккато с тревогою звучит в груди моей – я приближаюсь с каждою
секундой к той вечности, что дразнит моряков отчаянною песней de profundis* и
чайками под сенью облаков. А вечером, когда пустеет пристань, волна легко
касается земли, раскачивая мачты в небе мглистом; и шепчутся друг с другом
корабли.

Вот слышу я детей у старой баржи, на ужин опоздавших непосед – их голоса
задиристые старше самих себя на много тысяч лет. Они звучат с момента разделенья
земель и вод, и странствуют в веках, в небытие их не уносит тленье в скрещённых,
леденеющих руках.

А я хотел бы стать частицей мира, извечной, бестелесной и шальной – затерянной в
космическом эфире живой анахронической волной.

Однако, мне исход пути известен, объявит свой суровый приговор тотемный ворон в
чёрном поднебесье, мне прокричав однажды: Nevermore!**.



___________________________________
* Из глубины (лат.)
** Больше никогда (англ.)


Баллада о правдолюбце


I

Однажды правда подольстилась
С коварной ласкою ко мне:
"Прими меня, как божью милость,
Да запрягай гнедых коней.

И днём, и ночью мчи по свету
С недоброй участью лжецам.
Ты станешь вестником победы,
А не тернового венца.

Возмездья жаждой плотоядной
Наполни свой мятежный дух.
Земель просторы неоглядны,
Гляди - да только ложь вокруг.

Пусть обличений меч разящий
Забудет ножны и покой".

Но нас подслушал древний ящер,
Скользнув морщинистой щекой
По приоткрытой двери в сени,
А за его спиной печаль
Шептала: "Ставь хоть на колени,
Сей мир изменится едва ль".

II

Мне вещим оком стала правда,
А я - глашатаем беды.
И цепью долгою кроваво
Тянулись вдаль мои следы.

Я был непрошеным пророком,
Мне ящер скалился вослед.
И глядя беспощадным оком,
Не прозревал я - только слеп.

Не видя чести без подмеса,
Я оступался на ходу.
Мне ложь стреляла прямо в сердце,
А я разил её в пяту.

И никому не став наградой,
Мой труд умножил только злость
Неверных жён да конокрадов.
Проклятьем мне отозвалось

Упорство, точно зов на плаху,
Когда прозревшие мужи
И те, порвав свои рубахи,
Меня прогнали за межи.

III

Судейской мантии достойней
Ковёр цветочника из роз.
Но мы за истиной в погоне
Несёмся прямо под откос.

И понял я урок нехитрый,
Где сам поставлен был в пример,
Что нет ни ящера, ни гидры,
Ни прочих бестий и химер.

Есть только выбор и стремленье -
Сих благ достаточно вполне,
Чтоб из закона одолений
Ступить свободными вовне.

Самих себя не став рабами,
Не состязаться с бытием
В краях, где дышит жизнь хлебами,
Где нет владык и нет систем.

Пусть исполняются желанья,
И каждый день идут с тобой
Любовь без права обладанья,
Мечта без воли быть судьбой.


И никто не придёт


…и никто не придёт в обиталище тусклого света,
где в забытых стихов первозданной, таинственной мгле
зарождались светила, и звёзды купались в тепле,
где цветочный венок мне на память оставило лето.

...и никто не простит обветшалость готических окон,
от которых бежали по старому саду вьюны –
с ними я убегал в лёгкий сумрак незримой страны,
пряча сердце моё между строк сотворённого рока.

там поныне война, и соседствуют солнце и вьюга,
свет выходит из тьмы, забывая уроки Творца,
недоступен исток – от него лишь исходит пыльца,
разносящая жизнь в путешествии вечном по кругу.

а Творцу не дано говорить с человеком о воле:
постоянство ли, мудрость – скала на морском берегу –
как, скажи, остановит эдемских детей на бегу?
вот и я не могу... призывать к сопричастности боле.

это я виноват, что своей же темницы и ключник,
и угрюмый жилец с обожжённою воском рукой;
в том греховен, что мир и закон утвердил я другой,
в том, что, целясь в меня, плакал музы карающий лучник.

в том, что тихой молитвы с обветренных уст не слетало,
и неясное «я» для меня означало «ничто»,
в том, что вместо меча я держал перепачканный штоф,
и кого-то родного мне с детства всегда не хватало...

...и никто не придёт, не заметит могилы куплетов,
как и я, не постигнет возможных пределов любви,
постоит возле камня с портретом моим визави,
и, увы, не возложит венок, что оставило лето.


Стороннее движение


КлонИтся солнце, словно сил нет боле,
Держать всю боль в калёной сфере воли,
И половина стынет в водной глади.

Но как душа, что помнит все столетья,
В закатном свете, в долгом междометьи
Я вижу жизнь в зеркальном отраженьи:

Всех предков, что в славянские застолья
В своей юдоли распевали стоя,
Всю их любовь, которой жили ради.

А мы с тобой – Эдемской битвы дети,
И сон Земли мешает нам заметить,
Что есть предел любому приближенью.

Кораблик-вечность с парусом из боли,
Резвящимся богам, что на престоле,
Не важен так, как огненный наряд их.

И пусть нас алчет горести эгрегор –
Хранитель-ангел, стерегущий неги,
Собою нас закроет в час отмщенья.

А я приму медвяный вкус раздолья,
И словно лёгкий ветер в жёлтом поле,
Моя рука в твоей утонет пряди…

Я только сон, мой голос только эхо
Погибших кораблей, и горе–эго
Моё лишь часть стороннего движенья.


За пределами жизни и смерти


Я очень хотел бы оставить судейское кресло,
Простив злодеяния всем рукотворным богам,
И спрятаться в трюме до срока отплытия, если
Пиратское судно пристанет к родным берегам...
Так было не раз - не в одной из потраченных жизней,
Где мой одичалый двойник, сотворённый из снов,
Бежал из кромешных миров нескончаемой тризны
В тени исполинов - забытых и мёртвых богов.
Огонь Прометея в его терпеливой ладони
Напрасно пытались дождём усмирить небеса.
Вослед двойнику - мне ли? - ветер по-прежнему стонет
Да вечность клянёт, и людские крадёт голоса...

Я крошечной птицей взлечу над горячей пустыней,
Уликою вечных, невольных миграций души.
Мой след на земле потеряется, но не остынет:
Продолжит мой путь горемыка судьбы - вечный жид.
Прославлю орлов, что склюют мои слабые крылья,
Убийц, что настигнут моё воплощенье в пути:
Я с каждым из них за кулисой космической пыли
Ещё до рожденья смертельный сюжет утвердил
С одной только целью - пройти Рубикон пониманья,
Нарушить недвижность незыблемых вех бытия,
Но только изменчивость так вдохновляет и манит,
Что сердце легко покидает ничтожное "Я".

Когда-то планктоном я плыл в океанском раздолье,
И видел вокруг облака из акул и китов,
Измерив столетьями жизнь без рассудка и боли
В объятиях мрака иссиня-божественных снов...
Как мне бы хотелось отринуть судейское кресло
Дуального мира, где зло и добро в тупике;
Любить, как святой, без томленья и жара во чреслах,
Корпускулой жизни с волною нестись по реке,
Звучать стоголосо в причудливом эхо каньона,
Зажечься костром в белизне ледниковых широт,
Пьянеть от нектара в лозистых садах Вавилона
И плакать под утро зарянкой у царских ворот.

Стихают стихи, как стихии порой засыпают.
До смерти осталось всего два воздушных глотка.
Я в нынешней жизни давно отделился от стаи,
И старость души - это близость иного витка
В спиральном круженьи, безумном кармическом вальсе,
Но свет Прометея всё ярче и ближе ко мне,
А я тороплюсь и бегу вечно-юным скитальцем
На бал сотворенья по тропам холодных камней.
И нет остановки, движенье - всему оправданье,
Где тысячи эр я пытаюсь мой сон воплотить:
Пылать вне эклиптики яркой кометой желанья,
Утратить и снова обресть путеводную нить.


По следам Апостола Павла


«Я есть Тот, Кто Есть; ты есть та, кого нет.»
Житие святой Екатерины Сиенской


I

Смогу ли я покаяться однажды
Пред Господом, в которого не верю?
Сегодня, слёзно каясь перед каждым,
Я дома своего открою двери;
А лунный серп один в ночи кромешной,
Как в темени судьбы осколок веры,
Что где-то между смертью и надеждой,
В цепях страстей подобен Гулливеру.
Пусть судит мир меня без оправданья
За правду, что скрывать уже не в силах;
Не помощи прошу я - наказанья,
Пока во мне страданье не остыло.
И боль моя - божественная рана
На том конце космического ветра,
Четвёртого - по счёту Иоанна -
Да первого - по зову Люцифера.

II

С рубинов Княжьих алый свет струится,
Моя мольба звучит в чужой октаве.
И лучше бы молчать, а не молиться:
Врагу я - камень в золотой оправе.
Моё добро, как раковая клетка,
Плодится, раздувая грудь стенаньем,
Не ты ли, Князь, добро направил метко
В сердца людей для пущего страданья?
Я разгоняю снов глумливых стаи,
За ними то, в чём боязно признаться.
С моим врагом я всею жизнью спаян,
А с другом мне не велено свидаться.
И прока нет в молитве, что от страха,
В больных речей густой и горькой рвоте -
Во мне самом - и Княжий трон, и плаха,
И поклоненье вечной несвободе.

III

Судите Гулливера, лилипуты,
За то, что он на вас походит ликом,
Набросьте умозрительные путы
На таинства, в которые проник он.
Горячий сердцем правды не отыщет,
А я - игрок, отрекшийся стократно
От истин, утонувших в пепелище,
От веры трёхкитовой и нескладной.
Так мало понимать причины злого -
Я бесов запускал себе под кожу,
И за рожденье истинного слова
До основанья дух свой уничтожил.
Кому служил из двух богов спонтанно
Законом плоти, оборотнем веры?
Я не сыграл в спектакле Иоанна -
Но потерялся в цирке Люцифера.

IV

И все молчат - в том горечь приговора -
Одно на всех бытует разуменье:
Нет виноватых в этом странном споре -
И даже нет состава преступленья.
Юродивым, как я, Завет предпишет
Не святость, но чертоги в Божьем Царстве,
А в жизни - снисхождение, не выше,
Чем жалостливо-гадкое лукавство.
Да только ангел выплачет все слёзы
И за меня раздаст долги Вселенной -
Мой светлый ангел из семейной прозы,
Что любит, как поэт, самозабвенно.
Но всяк из нас, пришедших в мир из праха,
Имеет за плечами две природы:
За левым - трон, кровавый пир и плаху,
За правым - обретение свободы.


Острым, алым клинком...


Острым, алым клинком
восходящего солнца луч
проколол мне глаза
и швырнул меня в новый день.
Не страдал ни о ком
я вчера в хороводе туч,
что летели назад
и мою уносили тень.

Мы сбежали в тиши
грязно-белых кафельных стен,
и застыл на нулях
сном обманутый циферблат.
Я в утробе зашит -
я попал в спасительный плен,
а чужая земля
потерялась во тьме палат.

Рассосались потом
на запястьях тугие швы,
я не чувствовал ток
по каналам сожжённых вен.
Старым пряным вином
отдавал аромат листвы -
мне казалось - сам Бог
поднимает меня с колен.

Но - удар по щеке -
просыпаться пора, герой!
Хмурый доктор сопит,
вспоминая про метадон.
Где-то там вдалеке
заготовлен бумажный рой,
справедливый вердикт
да конвойной цепи тритон.

Кто-то взыщет с меня
старый долг и построит дом,
желтопресная блядь
понесёт репортаж в пресс-клуб,
стаи ловких менял
мне добудут Бодлера том,
и я буду читать
под орган из тюремных труб...

Но с ухмылкой глядит
напомаженный педераст -
молодой адвокат,
поправляя манжеты шёлк.
Он рождён победить,
выбить право моё горазд,
и меня во сто крат
в этой жизни он превзошёл.

Острым, алым клинком
восходящего солнца луч
проколол мне глаза
и швырнул меня в новый день.
Не страдал ни о ком
я вчера, не смышлён и жгуч -
а сегодня - назад
из глазниц только смотрит тень.


Ко мне вернулся сон


Ко мне вернулся сон из времени до бедствий,
И я гулял с отцом по закоулкам детства,
Где ветхие дома, покошенные стены
Да прелая листва в волшебном запустеньи,

Там запахи травы, вечерние аллеи,
И на асфальте швы путей узкоколейных;
Там церковь и погост, поющие цикады,
И жёлтой дымки мост с фонарной эстакадой.

Ладонь отца тепла, слова верны и метки,
А спящих окон мгла затягивает ветки.
И в сердце страха нет - тут всё обжито нами,
Идущими во сне с открытыми глазами.

Суметь бы в час теней, в застывшей пантомиме
Увидеть дверь в стене - да не пройти бы мимо...
Наш взрослый разговор открытия пророчил -
С тех неоглядных пор мне полюбились ночи.

Я верно заболел - такое может сниться
В январскую метель, когда душа, как спица,
В горячности тонка, и за завесу тайны
Её ведёт река видений стародавних.

Но если я проснусь, с утра услышав море,
И напоют мне грусть рассветных чаек хоры,
Пройдёт ли мой недуг? Взойдут ли силы полны
На брег моих разлук воспоминаний волны?

Зашелестит ли бриз, да тех ли дней шептаньем?
Ночных чудес эскиз найду ли я в кармане?
Сыщу ли полотно, где сын с отцом успели
Упрятать город снов в поблекшей акварели?


Призрак


Словно призрак океана,
что иссяк сотни лет назад,
моя память блуждает
по пустоши старых дней;
и словно во хляби ненастной
навек затонувшее судно,
сердце моё пропало
на дне бесприютной души.
И на пройденных мною дорогах
все следы замело суховеем,
и звёзды, похожие чем-то на слезы,
безмолвно взирают
с холодных высот
на людские скитания.

Оставь меня в памяти,
в счастья невечной юдоли -
там в окнах поныне
живёт золотистый свет
венчального утра,
и там одиночество,
что мы вдыхали со страстью,
так пахнет акацией
в росистом и мглистом саду.
Пусть помнят соцветья
и птиц опустевшие гнёзда
Наш мир, обречённый
остаться непознанным
в далёком, так скоро
утраченном измерении.


Зимний свет


Владимиру Бойченко


Зимний, больной свет по реке
стелется.
В небе цветёт алый букет
скорой метелицы.
А течение шепотом медленных волн
открывает мне старые тайны:
Наша жизнь - это томный, безвременный сон
в одеянии строгого джайна.
Через белую дымку проходят мосты,
а ветвей оголённых косые кресты
Сиротливо ютятся в мареве
тёплых крыш цвета бледно-карего.

Вымыл господь душу мою
набело.
В ней до поры громко поют
вешние ангелы.
Я прошу их - пусть хватит вселенной тепла
пережить хмурый век одиночеств,
чтобы сила сближенья однажды смогла
одолеть безысходность пророчеств,
а грядущая ночь обещает: "Смогу
каждый след твой упрятать в тени на снегу".
Только ветер ворчит обиженно:
"Возвращался бы лучше в хижину."

В дАли речной дамбы ревут
ржавые.
Просьбы мои Бога найдут -
Он их обжалует,
"Всё не правда, - ответит, - и ты не один,
Я позволю тебе отогреться.
Это предков тоска из январских картин
затуманила чуткое сердце.
Это кровь, что в потомках твоих потечёт,
это старых времён неоплаченный счёт,
что остался в небесной грамоте
под апостилем долгой памяти".

Нынче пусты сельских церквей
паперти,
Льётся закат, словно глинтвейн,
по снежной скатерти.
Скоро ангел оставит лиловый конверт
и рождественский торт на пороге,
карамельно застынет ночной медный свет
фонарей на безлюдной дороге.
И тогда в скором темпе дрожащих свечей,
я растаю от жара сыновних речей,
стану их надежд
отражением,
детской памяти -
продолжением.


Не верь, не бойся, не проси


Течёт страдание рекой,
Строкою на телеэкране,
А ты дрожащею рукой
Нащупав медяки в кармане,

Бармену сыпешь из горсти
За чарку горького спасенья.
Не верь, не бойся, не проси –
Грядёт великое знаменье…

По мостовой, насупив бровь,
Идёшь угрюмым иноверцем.
Подтёки чёрные, как кровь,
Не на асфальте, а на сердце.

Восходит мутная луна
И ветер воет над мостами.
Клочки газет по сторонам
Бегут вперёд крысиной стаей,

И трубной яростью басит
Казённый рупор за плечами.
Не верь, не бойся, не проси –
Тебя не одолеть речами.

Калением былого дня
В тиши прокуренного утра,
Как Феникс, выйдет из огня
Твой стих, и ранящий, и мудрый.

Злодейству близится предел,
И кульминация – болезни.
Мессия нынче не у дел,
Но завтра стих твой будет песней.

Её в груди ты пронеси
Через овраги лжи и хамства.
Не верь, не бойся, не проси –
Коль слово есть, то будет паства.

Кривлянье дьявольских гримас
Найдёшь на свадьбе и на тризне.
Сегодня покоряет нас,
Увы, не честность, а харизма.

Оратор ложью оросит,
Дороги выжженной пустыни.
Не верь, не бойся, не проси -
Пусть только сердце не остынет.

Жажда странствий


Я набрал всякой всячины в мой полевой чемодан,
И на утренний рейс электрички заныкал билет.
За побег бы мне точно жена закатила скандал,
Но, похоже, я счастлив – жены у меня нынче нет.
Ай-яй-яй!

Я из дома по утречку выскочил и на вокзал
Прискакал, докупив по дороге портвейна и кур.
Я отгулы не брал, да и шефу ничё не сказал,
Но надолго послал его мысленно в Шайхантаур.
Ой-ой-ой…

И затренькали колёса, за окном поля белёсы
Волновались, как моря.
И витала по вагону с постоянным недогоном
Радость вольная моя.

Я торжественно выполз на станции New Аранча
(С насекомым досужим названье не связано, нет).
Мой сосед по вагону спросил: «Может, надо врача»?
Только я рассмеялся, послав его тёще привет.
Ай-яй-яй!

Дальше вместе мы шли – он не бросил меня одного,
Обещал показать, где запрятался дачный район;
По пути мы распили его запасённый кагор,
И тогда предо мною возникли Рембо и Вийон.
Ой-ой-ой!

То метафора, конечно – Я сказал: «Мой друг сердечный,
Неуместна нынче грусть»,
И читал стихи поэтов, удивляясь, как всё это
Выдавал я наизусть.

А потом (на беду) декламировал вирши свои,
Но мой спутник задумался, скис и глядел в никуда.
Дочитав, я присел на траву да отпил за двоих,
Ну а мне он сказал: «Ты учёный, но всё же балда.
Ай-яй-яй!

Это даже не нонсенс, не Парсонс – один декаданс,
Где темно, словно ночью в ауле – не видно ни зги.
Авангард и ломбард, и общипанный лебедь Сен-Санс,
И, пожалуй, страшнее болезни, что сушит мозги».
Ой-ой-ой!

Ну, какого Хейердала нас двоих судьба связала –
Полпути всего прошли…
Через час мы оба дрыхли на холодном, чёрном, рыхлом
Ложе матушки-земли.

А когда мы очнулись, горел в эмпиреях закат,
Заливая глаза тёмно-красно-печальным вином.
Мы поднялись, и в тихой тоске потащились назад.
Жизнь казалась запутанной, точно Ньютона бином…

Отходняк или совесть, а может быть, оба в груди
Полыхали закатно, и в поезде долго ещё
Мы молчали, как сумрак степи за окном, позади –
Вдруг сосед мой легонько подёргал меня за плечо…

Он достал казы и хлеба, в рюкзаке ещё разведал
Двести граммов сухача.
Мы забыли все обиды, дети ветреной Планиды,
Два обшарпанных плеча.

На прощание друг подарил мне чудной сувенир –
Статуэтку из глины – шайтанчика с бубном в руке.
(Дескать, в юности вылепил сам и доныне хранил)
Этот чёртик бодрит, если входишь в «крутое пике».
Ай-ай-ай!

Я с тех пор так не пью и не шастаю чёрт-те куда.
Мне стал дорог мой маленький мир и подсушенный хлеб.
Я живу не один – не дают мне скучать и страдать
Братьев меньших когорта и пляшущий с бубном Эреб.
Ой-ой-ой!

Это Альфа и Омега, что из Ноева ковчега –
Их любовь не на словах;
Это два сиамских Сфинкса, и большой любитель чипсов –
Цербер с тапочкой в зубах.


Молчи


Блажен ты, цветущий простор,
Слезами любви окроплённый

Важа Пшавела



Молчи, любимая, молчи,
Пусть говорят за нас дожди
И грозы распускают косы
В полночном сумраке небес.
Прошу, немного подожди –
Из нашей памяти в ночи
Изыдет злой обиды бес,
И поутру поспеют росы.
Нас примут божии врачи
И в Книгу Жизни занесут
Слова
«отныне не подсудны».

А на каменьях наша кровь,
Злосчастный мир, неправый суд –
Там восседают палачи,
Прося у неба хлеб и новь,
Бранясь и каясь безрассудно.
Завистников питает плоть,
Но их злодейские костры,
О наши камни обжигаясь,
Бросаются по сторонам…

Молчи, любимая, молчи.

Любовь и две её сестры,
И в белом лечащий Господь
Из лазарета выйдут к нам
И пригласят на райский танец.
Утонет в Лете Карфаген,
В былое затворится дверь,
Воскреснут лютневые струны.
И скажет, силы обретя,
Любовь тебе:
«Святая дщерь,
Сродни волчицам из легенд,
Ты сберегла моё дитя,
От лютых иродов и гуннов».

Прошу, немного подожди,
Любимая,
твой верный волк
Врагами спрятан под гранит
И спит, как море подо льдиной.
Одно короткое тире
Меж датами его хранит,
И ты вблизи,
И он умолк –
Не сможет разлучить Эреб
Два сердца, слитых воедино.

Молчи, любимая, молчи,
С травою шепчутся дожди,
Зверьём рычат, дерутся грозы
В полночном сумраке небес.
Прошу, немного подожди –
Нас утром понесут лучи
Над кронами земных древес
В господни кущи вечной грёзы.


Частица состраданья


Прощай, мой друг!
Холодным, синим утром
растают корабли и поезда...
Всё в этом мире выдумано мудро,
и на разлуку нам не опоздать.
На Землю август бросит звёздный бисер,
Мы друг от друга ждать не будем писем -
Их выкрадут чужие города,
другая совесть, новая беда,
домов и мыслей будничные выси.
Но во сто крат больнее провожать
в покой необратимой высоты
любимых,
что уже не станем ждать,
с годами забывая их черты.
А мир, как фильм
на старой киноплёнке,
чадящим, серым летом опалён.
Я снова в кадре, на рыбацкой лодке,
и море исчезающих времён
мне смотрит в сердце, как печальный предок,
пророчащий утраты и победы,
укрывший от тоски песчаных лет
истории коралловый скелет.
И всюду драма млечных бликов Леды:
рождение и смерть подводных лун,
печали междустрочий,
между струн
уснувшие аккорды,
сон во сне,
где древней ночью предок в тишине,
бросая искры, выпустил из камня
горячую частицу состраданья.


Чёрная жница


Брела по Земле от любви до проклятья
Беда, что надела воронино платье,
Незрячими безднами в чёрных глазницах
Глотала людей темнолицая жница.
Полуденной тенью скользя между сосен,
Она зазывала сосновую осень.
Осенние люди всегда замечали,
Как солнечный свет, замирая в печали,
Оранжево-серыми красками страха
Ложился на камни, как будто на плаху,
И в небе смолкало эолово пенье,
И время спускалось в пустой муравейник.
Кому рассказать, ведь никто не поверит,
Что волны стоят и волнуется берег?
Но дама, взлетев на мифических крыльях,
Засыплет свой след календарною пылью,
Оставит посланье, в котором ни строчки -
Одно лишь забвенье от точки до точки,
И сменится день одичалою ночью,
А в небе холодном, шершавом на ощупь,
Я буду идти, ухватившись за воздух,
Крылами лаская погасшие звёзды,
И ждать возвращения адовой жницы,
Чтоб сердцу позволила снова забыться.


Последняя неделя до острога


Нет больше ни печали, ни тревоги,
И только фонарей больничный свет
Прозрачною стеною на дороге
Застыл, и мотыльков ночной балет

Я вижу за пределом ржавой клетки,
Надетой на немытое окно...
А шёпоты ко мне бегут по веткам -
Воспоминаний старое кино.

И голоса в мои ныряют вены,
Невинные, чужие голоса...
Огонь, иди за мной, гори, Селена,
Залей молочной плазмою глаза -

В них места нет, ни солнцу, ни слезам...

Так тихо, будто время прекратило
Обратный, неминуемый отсчёт.
Я знаю - рядом тот, кого убил я.
Злодеем он меня не наречёт,

И пролистав моей беды страницы,
Он рваной тенью спрячется в углу -
Но что во взгляде вечном затаится,
На горе разгадать я не смогу.

Вот снова летний день, друзья и школа,
Фатальной масти карта, сталь ножа,
И мечется рука кровавым соло,
И двое смотрят в небо, не дыша -

В густой осоке пан и госпожа...

Всё это память мне являет ночью
Под шумные капели старых труб.
Спасает боль, а тишина пророчит
Горячее дыханье медных руд

И красный смех кузнечного каленья -
Он сердце никогда не закалит.
Огонь идёт за мной, горит Селена
Подземным отражением Лилит.

От сульфазина боль, как от удара -
Тупая боль порушенных основ,
По небу бродит звёздная отара,
И ветер бьёт по струнам проводов.

Мой Пастырь, я к суду уже готов...

Нет больше ни печали, ни тревоги,
Лишь ожиданья тягостный покой.
Последняя неделя до острога
Меня уносит медленной рекой.


Закат Пегаса


Олегу Лукьянчикову


Беды растущий Геликон,
Пегас, останови!
Химеры стоголосый стон,
Не знающий любви,
Стрелой навеки пригвозди
К высотам чёрных скал,
Не заблудись, не пропади
В стране кривых зеркал.
Раскаты гнева, грады бомб
И молнии войны
Неси в небесный Зевса дом,
Где обитают сны
Земных племён, чей гордый ген
Куёт хромой Гефест,
А жизни мысленный рентген
Рисует ржавый крест.
Смотреть без слёз на твой закат
Я силы не найду -
В Олимпе, видно, боги спят,
И выходной в аду...
Ночных ярил ты младший брат -
Прохладный лунный чай
И звёздных кистей виноград
В ночи отведать дай,
Сойди в неласковый рассвет,
Где спеет злая новь,
Спаси людей от свежих бед
И беспокойных снов.
Лети, как Логос, через мрак
Несотворённых эр,
Где гербовый, фатальный знак
Оставил тамплиер.
В любом из нас младенец-бог,
Играющий со львом,
Бежит, не чуя дней и ног,
Со временем вдвоём.
И ты, Пегас, лети за ним
Из детского штриха,
Пока взросленья тёмный лимб
Тебя не услыхал.


Последняя стадия распада


я вижу во тьме бессониц
подземное царство тающий воск погребённого тела
растущие чёрные синие пятна и слышу удушливый запах распада
земля чуть дрожит и шепчутся серые ангелы похорон
похожие чем-то на тебя
руками разгребаю тьму и впитываю холод
и леденящая роса мне покрывает лоб
здесь всё чужое для тебя
и оттого я сам себе чужой
не разделить с тобою мне ни гомон птичий
ни шелест вод подземных
не лечь на дно
и я теперь пишу свою последнюю
и первую симфонию смерти
и музыка умирает когда я только прикасаюсь к инструментам
я стал как прогнивший корабль на пустом берегу
добычей резвящихся маленьких волн
дразнящих мои сине-чёрные рваные раны в боках
вбегающих в полости в дыры разломанных досок
как дети которым всегда интересно узнать
откуда берутся скелеты
и как богомолки за день или два умирают
в стеклянных стаканах
и в этой тюрьме
я должен вдохнуть свой последний глоток
воздуха
но прежде допеть о том что я был
чьей-то глупой ошибкой
и не было детства и юности не было
только рвота и боль
только ненависть ненависть ненависть
игра из которой не выйти никак
даже когда ты уже ничего не боишься
я был собой лишь когда блуждал по чужим городам
видя ужасные сны
но когда просыпался в плену знакомых
как банки стеклянные стен
то было спокойнее быть без себя
в пустом инкубаторе в душной духовной теплице
где я обрастал пролежнями и жиром
источая миазмы такого уютного тихого
сытого тленья
но грязными и кривыми пальцами
мне ещё предстоит написать и сыграть самые громкие ноты коды...


Phantasma de Luxe


А в это время
неподвижные звезды со дна бассейна
Правят миром.

Сильвия Плат (перевод Геннадия Казакевича)


Отраженье в пруду...
Я ли это - босяк хрупкотелый?
Или ты на беду, старший брат,
выплыл маскою белой
на поверхность воды?
Это рябь,
или сети-морщины
бросил ты для беды
и поймал меня в тихой лощине?
Алфавит неземной
нам рисуют в ночи водомерки.
Побеседуй со мной!
...но лица очертанья померкли.
Это месяц Анчар -
полнолунья бутон ядовитый.
Угасает свеча под водой -
расцветают обиды...
Твой ли голос во тьме?
Отчего он так нежен и молод?
Прикоснулись ко мне
кисти рук и пронзающий холод.
Ты шутя говоришь,
убивая мою небылицу:
- Признавайся, малыш,
ты ведь сам пожелал заблудиться.
Ты смеёшься,
а я
содрогаюсь от первого плача.
Обернуться нельзя,
оставаться на месте - тем паче.
Пусть бы нового дня
свет-заря на века задержалась!
Обними же меня.
Крепче!
хочется выплакать жалость!
... а потом я упал
на сырую, промозглую землю -
к облакам ты на бал
поспешил,
детской просьбе не внемля...
Вес кромешных небес
ощутил я больными плечами -
лёгкий, ветреный бес
танцевал над моею печалью.
Веткой ивы меня
по щекам бил резвящийся ветер,
сны мои разгонял
обескровленной ивовой плетью.
Словно мальчик-Христос,
что не знал о грядущем закланье,
я до этого рос,
не имея запретного знанья.
Был подземный язык
мне дарован земными богами -
я от солнца отвык,
вместо сердца
нося лунный камень.
Я блуждаю в веках,
мне известны любые маршруты.
...и горят на щеках
поцелуи родного Иуды.


De Profundis


Перевод стихотворения Георга Тракля



Это жнивье, над которым шумит чёрный дождь.
Бурое дерево тянется ввысь одиноко.
Шепчутся ветры вокруг опустелых домов,
О, как этот вечер тосклив.
Редкие всходы вдали от родного села
Жнёт златоглазка-сиротка, и взгляд её нежный
Странствует в сумраке, девичье лоно её
Небесного ждёт жениха.
Нашли пастухи, под вечер домой возвращаясь,
сладчайшее тело её,
что в терновнике тлело.
Я тенью хожу вдали от угрюмых селений.
Молчание Бога
Я пью из лесного колодца.
Холодный металл чело обжигает, а сердце
Паук оплетает.
В устах моих гаснет свеченье.
Ночью один я остался в безлюдной глуши
И цепенею от звёздного праха и сора.
Снова звучит из лещиновых чёрных кустов
Хрустального ангела песнь.


Призрак любви, умирающий ангел Энрофа


Холодная ночь экзистенции
Корнями дерев проросла в сердце века
И тишиной напитала прохладу
Ветхих, обветренных уст.
Померкшие звёзды в тёмных глазницах,
Обращённых во мрак эмпирея,
Пили ночную росу -
Лазурные слёзы стеблей.
"За предательство - гибель!" - шептали
Соцветья полыни,
И гудело дыханье Эола
Над астральною картой
Великого Небытия.
Никем не услышанный голос
Слился с биеньем ручьёв,
Напрасно желая тщетою своею
Обмануть Великое Эхо:
"Призрак любви, умирающий ангел Энрофа*,
Покажи мне лицо Гелиоса,
Змей, холодных и спящих
На брегах Ахерона.
На светозарных крылах лампадою
Тлеющей пронеси меня через
Изиды врата в объятья Психеи."
Но безмолвен был трепет
Лучезарной Лиурны**,
Поглощенной безумием танца.
Все приметы пути растворились
В забытых пространствах.
И время безмолвием облачилось,
Став секундантом великой дуэли
Забвения и сердцебиенья.
Леденеющей кровью из раны изрытой Земли
Сочилась, звеня, жизнь
Чуждой Аркадии,
Чужеродного ветра,
Чуждых племён.
Казалось, от скорби плавились скулы
Каменных идолов,
Сжимались персты их в безжизненном мраке,
И сухие мёртвые губы шептали:
“Через хляби твои проведи меня,
Сквозь потоки твои пронеси меня,
Призрак любви, умирающий ангел Энрофа.”
(2003)
___________________________________
* Энроф - физический слой
** Лиурна - "душа" реки
(в терминологии "Розы мира" Даниила Андреева)



Имаго


Приснившемуся верить я готов.
(Во сне мы все немножечко другие)
Чужой душой покинул отчий кров,
И стопы обжигаются нагие
О стёкла – это умер мамин сад:
Повсюду разноцветные осколки,
А улица врезается в фасад
И города впиваются в посёлки.
Теней древесных кружит менуэт
Без музыки под месяцем двурогим,
И чёрный целлофановый пакет
Лежит убитой кошкой на дороге.
Незрячие глаза пустых машин,
Огнями серо-жёлтыми мерцая,
Следят за мной, и катится с вершин
Восточных гор утробный гул карная.
Бежать обратно в тихий отчий дом!
(Пунктир багровый тянется за мною)
Влететь в окна зияющий проём
Тем голубем, что возвращался к Ною!
Я вижу залу. Люди за столом.
С участьем смотрят свечи и предтечи –
То мой семейный старенький альбом,
Где всё – глаза, но нету дара речи.

И чувствую, проснуться мне пора –
Сойти живым с листа фотобумаги,
Где крылья ощутит, как боль, с утра
Моей души созревшее имаго.
Снам нетревожным верить я хочу.
(Во сне мы все немножечко другие)
Но птицею я больше не взлечу
Над миром неизбывной ностальгии.
Всё потому, что времени вина –
Могильною засыпанные пылью
Дороги, голоса и имена –
Моей души поломанные крылья.


Ветроворот


Мне чудилось, захватывала тьма
Окрестную покорливую нежить,
И пела Сирин, чтобы не утешить,
А чтобы дотемна свести с ума.
Упала с неба чёрная звезда.
Земля была готова расколоться.
От ветра беспощадного в колодце
Мутилась, выла пенная вода.
Я ждал, когда закончат дикий пляс
Визжащие, покошенные ставни,
Не верил, что меня сейчас не станет,
И этот час - последний, смертный час.

Но колдовской затих ветроворот.
Запахло прогоревшею полынью,
И причетом недобрым на латыни
Меня позвал незримый кукловод,
Тряся напрасно стынущий фантош
Лежащего, безжизненного тела.
Но то, что стало мной, не очерствело –
Живи, душа, и ложь свою итожь.

Стоит за дверью хмурых духов рой,
Отринутых землёй и небесами,
И бледный конь со смольными глазами,
Поеденными трупной мошкарой.
В глухой избе скрывает чёрный шёлк
Истлевшие бесхозные иконы,
А на пороге, будто бы на троне,
Теперешний хозяин – сытый волк.
Безмолвием кричит дверной проём,
Похожий на пустого гроба абрис,
И молится, слезами заливаясь,
Седой ребёнок в зеркале моём.


Спираль молчания


Он умел оживлять
механизмы
и знал гимны чисел,
как немые наречья
своих стохастических снов.
Чтобы собственный мир
от судьбы и людей не зависел,
Бога ластиком стёр
вместе с кедровой плотью крестов

И назначенной ночью
пустил поезда в безысходность –
нет им станций конечных
на лоне бессонной земли.
Он безмолвием спорил
с ветрами,
измерив их плотность,
и туманам безбрежья
пустые отдал корабли.

На белёсом крыле
самолёта,
дразнившего солнце,
Uebermensch* осязал
эмпиреевой музыки тень.
Эхо сна в облаках,
будто странная речь незнакомца,
предвещало иной,
не похожий на прочие день.

Три пророческих карты
открылись во время гаданья:
Горы рук,
Море Холода,
чёрное Озеров Снов.
Быть победе!
Он пел,
запуская спирали молчанья,
инфразвучную песню
голодных зубастых китов.

А пространство и время
опять меж собою воюют.
Стылый эмбьент полёта
питается ржавчиной крыш.
В сером кресле смеётся,
увидев рассвет,
и сухую
отирает слезу
пробудившийся кибер-малыш.

___________________________________

* Сверхчеловек (нем.)



Тростниковая поэма


«Человек — всего лишь тростник, слабейшее из творений природы, но он — тростник мыслящий. Чтобы его уничтожить, вовсе не надо всей Вселенной: достаточно дуновения ветра, капли воды».
Блез Паскаль

«Жив я, — говорит Владыка Господь, — я нахожу удовольствие не в смерти нечестивого, а в том, чтобы нечестивый отступил от своего пути и жил. Отступите, отступите от своих злых путей — зачем вам умирать?»
Иезекииль 33:11


I

Любимец ли народов и царей,
отшельник ли, носящий власяницу,
твоя душа прибудет в эмпирей
на птичьей погребальной колеснице,
и, подарив дыхание цветам,
не сможет ни о чём поведать нам…
Лишь запоёт по осени тростник
о том, как стал мой брат последней спицей,
симфонией давно забытых книг,
и дном Земли, и облаком для птицы.

Пока живёшь, мой мыслящий цветок,
прислушайся:
далёкий предок-Бог,
что был людьми и временем убит,
с тобою непрестанно говорит
не словом, что бессильно перед тленьем,
но ритмом твоего сердцебиенья.

«И кто же Он? Который из богов?
Не лучник ли небес сладкоголосый?»,
ты спросишь,
но, увы,
у взрослых слов
ответов нет на детские вопросы —
есть «альфа», что всегда равна «омеге»,

но, формулы забыв и образа,
однажды я глядел Ему в глаза —

они принадлежали человеку…

А Бог смотрел немой, застывший фильм,
не находя решающего кадра,
и, покидая ветхий эпистиль,
врастал в живые тени кинотеатра,
который есть у каждой из дорог
(какую ты ни выбери окрестность),
найдёшь его, как нас находит рок,
узнаешь по афише «Бесконечность».

Повязанный зеркальной киносетью,
упрятан зов далёких звёздных волн
в темнице высотой с могильный холм
и шириною в три тысячелетья.

Ах, не беда, что взять не можем в толк
мы замыслы чужие и прозренья.
В потоке снов найди своё теченье,
не бойся грёз, недремлющий цветок!

II

«Но кто тогда сжигает города
и поит злаки серными дождями?
Его не полюблю я никогда –
и мало будет сечь его бичами
за камнепады, голод, саранчу,
детей Нисана у подножья рая!»

Мой друг,
о нём я ничего знаю
и знать, скажу по правде, не хочу.

В грядущем — воскрешение химер
и дым в пустой святыне постиженья,
где нежный шелест тростниковых эр
жрецами будет предан всесожженью.

Подступят слёзы — плачь!
И пусть поют
в тебе валы космических цунами
о нас, дрожащих чёрными телами,
когда несчастья в двери громко бьют.

Иди туда, где ложь,
где голый меч
разит всечасно женщин и младенцев.
Ты — эхо титанического сердца,
Ты — состраданья косвенная речь.

Прямою речью быть нам не дано
В чужом и незаконченном кино.


III

Как ночь тиха…
Таит усталый мир
шептанья лун, беседы древних лир,
межзвёздных ветров томные валторны.
Израненным небесным светом полны
рассыпанные Веспера стада —
я их не позабуду никогда.

Прислушайся:
травою шелестя
по полю бродят их большие тени
и утреннего ждут богоявленья,
как маму ждёт бессонное дитя;
и голосом Медведицы Большой,
взошедшей над остывшим медвежонком,
о тростнике, безвременно сожжённом,
вздыхая тяжело, поёт прибой.

Не узнаю глаза твои, мой друг,
в них поселились первородный дух
и отрешённость юного пророка,

а я прочёл последний кадр Бога.

Любимцем ли народов и царей,
отшельником ли в серой власянице
ты станешь —
береги души криницы,
ступая в море блага и скорбей.

А заповедей всех одна важней:
неравнодушным быть
и, сизарей
в незримую впрягая колесницу,
стать тростником, последней ломкой спицей,
входящею в мистерию любви.

Живи и мысли! Чувствуй и живи!



Холодное солнце Фауста


Догорела свеча в омертвелой руке,
запоздалое слово воскресло из пепла,
и теперь голоса лет ушедших
дрожат в проводах телефонной сети,
напрасно ища не ответивших в срок адресатов.
За немытым столом по ночам
сидит, улыбается горе цыганским бароном,
наливая в бокалы вино.
В этот раз мы сыграли вничью,
и обоим немым королям
на истёртой доске – шах и мат.
Говорю: «Вот, возьми мой зуб, –
вырываю без боли и крови, -
только близких не тронь, обойди стороной,
не засчитывай прожитый день».
Согласился я горю отдать
свои силы и разум,
а взамен – только сны, только пьяные сны,
где познанье, насилие, время
сквозь меня протекают сухими ветрами,
огибают меня ледяными лучами,
а мой старенький дом снова кажется вечным…
Здесь я сам – безымянный, чужой,
в переездах потерянный сон,
надоевшая песня печали.

… и мой каменный голос ослеп,
но глаза воспевают вечность,
сквозь которую мчится воля-стрела
человека, настигшего бога и дьявола.
Только больше и сверх – вот её устремленье.
Только выше, точнее, смертельнее.
Кто же он, этот лучник безумный?
То ли новый владыка вселенной,
то ли юный мятежник и цареубийца –
всё равно!
Мне бы спать, только спать –
всю премудрость людскую я мог бы отдать
за безумие сна без конца и начала,
да не хватит зубов,
не отыщется столько вина…
А его пусть зовёт
белый карлик грядущих побед,
холодное солнце Фауста.


Выпей, сынок


– Выпей, сынок, –
мне говорила чужая мать,
рукой теребя свой чёрный платок, –
старайся не вспоминать
и не смотри назад
туда, где вчера был сад,
туда, где вчера был твой дом.
Ах, небушко-небо, хлебом тебя не корми,
дай только гром…

– Мати, я давеча видел, как дом
плыл в облаках кораблём,
а сад
был вихрем удалым, весенним объят.
Ангел над зеленью тихо кружился,
крылья расправив, точно из фетра,
чтобы цветы защитить от ветра.
Может быть, сад этот – рай?

– Выпей, сынок.
Правду увидишь в срок.
В доме твоём разлетелось стекло,
оледенело печное жерло.
Там, где был сад, незасыпанный ров.
Бродят во рву тени мёртвых цветов,
и по земле пёсий стелется лай,
в небе вороний рассыпался грай.
Ах, горюшко-горе, громом тебя не корми,
дай только хлеб поминальный
да колокол гулкий, прощальный…

– Мати, останусь я здесь.
Мне некуда больше идти.
Завтра проснётся весь,
а мы уже будем в пути.
Мы полетим с облаками
над храмами, колоколами,
и в горнем краю нас укроет своим
осиянным крылом серафим.
Впереди отчий дом и сад –
мы не станем смотреть назад!
Только б этих небес коснуться…
Мати, ежели это напрасный стон,
если вера моя – только хмельный сон,
напои меня мёртвой водой,
чтобы я не проснулся.


Вот весь мой путь...


Вот весь мой путь, недолгий, как мечта,
Последний жест, неловкий, как признанье.
Избранникам своим я не чета,
Изгнанникам – пустое упованье.
Я - безымянный атом в темноте,
Как ягода в шальной медвежьей пасти.
Я - сложный мир, в предельной простоте
Разобранный на составные части.
И жизнь моя – короткая строка,
Вместившая и время, и пространство.
Я архаизм, сошедший с языка,
Но для кого-то ставший постоянством.
И по следам надежды, что всегда
В нарядном платье, но не по сезону,
Держу я путь; со мной идёт мечта,
Не знающая меры и закона.


Чёрно-белый сон


Когда на медь угрюмого покоя
Всё злато страсти сердце разменяло,
Пленённый странной, лунною тоскою,
Накрытый ночью, будто одеялом,
Ушёл я прочь из этого столетья,
И, развенчав мираж немою правдой,
Собрал полыни горькие соцветья,
Умылся обжигающей прохладой.
Под неоглядным чёрным небосводом
Держали путь со мной в иные страны,
Кружась во мгле звенящим хороводом,
Лукавые, бездомные дурманы.
Мои глаза густою тёмной краской
Лихая ночь окутывала снова,
И мне другой не надо было ласки.
Лишь тенью сказки были мысль и слово...
Cо мною нынче памяти уроки.
В них спрятан ты – эфир моей печали.
Твоей судьбы давно я видел сроки,
С тобою вместе мы их изучали.
Здесь - аромат чужих для нас просторов,
Где мне заменой станет кто-то лучше,
Хитросплетенья пепельных узоров
И ворожба чужой кофейной гущи.
Как две струны не встретятся в созвучье,
Не склеит жизнь чужие половины.
Так пусть другие ищут благозвучья
И вместе покоряют все вершины.
Поток тепла, судьбою отражённый
От моего безжалостного тона,
Уходит прочь и я, навек сражённый,
Не жду уже ни хлеба, ни поклона.
Теперь за мной дыханье океана,
Летит волной, безудержной и грозной -
Холодный мрак, в котором нет обмана,
В котором всё... Не вместе и не розно.
Я вырвал сердце, чёрное от горя,
Исчерпан яд – его благословляю.
Тебе на память, вечный зов раздора,
Я это сердце молча оставляю.


Анатомия печали


Два берега и русло – путь реки,
Путь юности – нехоженые тропы
И трапезы серебряные стопы,
Схоластике заветной вопреки.

Плеск юности – тщеславия купель,
Секреты счастья, воли и покоя,
И терпкий аромат душистой хвои,
И звонкая предутренняя трель.

Лишь юности – дорога в дикий сад
Побед великих, пира и веселья,
Там утренней, кровавой акварелью,
Соцветья судеб алые горят.

И гибнут там, едва успев взойти,
Свободной мысли хрупкие побеги,
Когда, узрев обман радушной неги,
Назад уже не ведают пути.

Но призрак тот, что счастьем назовёт
Певец непобедимой Согдианы,
Печальный отрок, гибнущий от раны,
В последний час навеки проклянёт.

Нам не дадут ответа письмена,
И тайнопись на каменной скрижали
Не уличит истоки той печали,
Что знает все земные времена.

Но мой маяк – познание причин!
В нелёгкий час затмит собою горе
Мой Пегий Пёс, бегущий краем моря;
И в новый путь отправлюсь я один.


Письма Харона


I Nomen

На берегу не отдых и не сон –
Развёл костёр задумчивый Харон.
Объятый тленьем на исходе дня,
Умерших письма в пламени огня
Устало, не спеша, читает он.


II Vox Aeterna

И слышатся чужие голоса,
Созвучья краесловий* с придыханьем.
Горящих букв пустые телеса,
Начертанные с трепетным стараньем,
В полночные уходят небеса.

С собою их уносит синий дым
В обители забвенья и эфира,
Где слышен плач сладкоголосой Лиры
И где Орфей остался молодым.

Как призрачны созвучья…


III Scriptum

«Не устрашит ревущая волна! –
Стенаниям грозы не внемлют боги!
И не всплывут руинами со дна
Утопленников скорбные чертоги,

Ни иноземец-враг, ни царь Дагон
Не потревожат путь твоей галеры!
Плыви! –
Тебе и войску мой поклон.

Я жду тебя».

... и снизу подпись: Вера.

«В каком краю звучала песнь моя?
Какие бездны новых воплощений
Терзали слог? – Которая заря
Из тысячи объявит мне прощенье?

… за то, что твой счастливый миг, увы,
Не встретила я Лирою, как прежде,
А в горький час спасала от молвы
Сомнением…».

Подписано: Надежда.

Как млеко на устах, бела луна,
Глаза младенца – два светила ночи.
И мать, и сына ждёт юдоль одна…

«Храни же нас во злые времена,
Храни же нас, небесноокий Отче!»



IV Exodus

Рулады пепла из бумажных грул ,
Соцветья слов из памяти сотрут
Монет и вёсел звонкие моленья…

В зари кроваво-алом преломленье
Харон продолжит горестный свой труд.


Заклинание


Пробудись ото сна, в безоглядной и чёрной дали
Звёздным ветром лети, скорой новью до самой Земли.
Вспомни имя моё да меня на рассвете найди,
Прислони мои руки к своей млечнотёплой груди.
Ты развей горький чад сна недоброго, тягостных дум,
Прогони беса цепкого, лихо моё и беду,
Чтоб сердечная тьма под твоею целящей рукой
Растворилась навек, и оставил меня непокой.
Ты – пророчество, ты – новый день, избавленье и свет.
Исполненье мечты, долгожданный и верный ответ.
Назови мне приметы пути, что из вечных потреб
Вдаль уходит туда, где мой сад и мой дом, и мой хлеб;
Где, купаясь в росе, машет крыльями птица-вещун,
И встречают зарю те, кого я так долго ищу.
В этот миг я проснусь, вспомню древнее имя твоё;
И в заветную даль мы уйдём незаметно вдвоём.


Причастие


Я в рясу прячусь с головою, уcтав от слов до дурноты,
И причащаюсь немоты в исповедальный час с судьбою.
Я оставляю лжепророку постылой проповеди текст,
Трибуны, саны, ржавый крест, разноголосицы и склоки.

Благословляю все соблазны и упоенье красотой,
Мужей, берущих на постой блудниц, избегших лютой казни,
Лжеца змеиные дороги и безоглядность палача,
А с ними беды и печаль – весь мир, оставшийся без Бога.

Прошла пора молить о жизни, настало время жить сполна,
И с глаз упала пелена небеснотканых утопизмов,
Что проживают краем сердца, в стране иллюзий и сует,
Пусть украшением бесед они послужат двоеверцам.

Я принимаю омовенье дождей кровавых над Землёй,
На шее затянув петлёй аркан жестоких откровений.
Я причащаюсь злодеяний всех императорских торжеств
И стохастических божеств, меня предавших осмеянью.


И падал снег...


… и падал снег, чарующе-беззвучный,
на гнойные стигматы крыш и стен,
он звёздами летел с небесной кручи
в зияющую бездну вскрытых вен,

на заржавелый рупор граммофона,
на птицу бездыханную в силках,
на бурый наст безлюдного перрона
и на билет в бесчувственных руках.

С утра не слышно даже колоколен,
нет солнца в чаше белого гнезда.
Я жив ещё, но я смертельно болен,
а мир творится с чистого листа.

... и сыплет снег в разрывы сухожилий,
на мёртвый смех и губы, что в золе,
на думы, обескрыленные былью,
на сердце, пригвождённое к земле.


Песня старого голубя


Мне осталось, увы, так недолго дышать –
Дай полетать,
Вольно и всласть
С ветром над морем пшеничным.
Нынче душ перелётных небесная рать,
Потанцевать,
Погостевать
Кличет нас голосом птичьим.
Крылья мои тяжелы, как свинец,
Долго парить не смогу я.
Жизнь я пронёс, как терновый венец,
Не окликая другую…
Старого голубя юная песнь
Льётся и плачем, и трелью,
Но не вернётся забытая веснь
В край, где туманы и ели.

Я купался в росе васильковых полей
И голубиц,
Пряных девиц
Звал по весне спозаранку.
Но попался в дыму пятигорских аллей,
Старых бойниц,
Призрачных лиц
В клетку с угольной огранкой.
Лучше было бы мне задохнуться в силках.
Счастье - в полнеба…
Полжизни
Я все воркую вам о варнаках
Грустный напев с укоризной.
Люди смеются, мол, тучным я стал –
Сереньким чучелом ватным.
Выпусти, друг, полетать среди скал
И не вернуться обратно.

Мне осталось, и правда, недолго дышать –
Дай полетать,
Вольно и всласть
С ветром над морем пшеничным.
Слышишь? Ангелов божьих небесная рать,
В синюю гладь
Повековать
Кличет нас голосом птичьим.


Прощание с ангелом-хранителем


Я тебя заклинаю,
В час ночных холодов и зверей
Обернись тонкой ивовой тенью,
Дабы хищник тебя не пронзил
Ни горячим клыком, ни когтями.
Ты у тёплого края
Млечнолунной реки отогрей
Зябких крыльев тугое сплетенье…
Так райхоновый чай и кизил,
Согревали нас раньше с друзьями.

Ты напрасно сжимаешь
Рану в полой, дрожащей груди –
С неба бросившись, чёрные стаи
Истерзали тебя, Херувим;
Сердце слабое вороны съели.
Но тебе я желаю
Мирных встреч и ночлега в пути,
Да вина, что однажды растает
На губах, прислонённых к твоим
Поутру, после слёз и веселья.

Для себя попрошу я,
Чтобы сумрак, покрепче обняв
Плечи, руки мои, не позволил
Видеть сны наяву; чтоб молчал
Телефон; чтоб твой голос за дверью
Не мерещился всуе.
Чтобы осень штрихами огня
Рисовала на стенах раздолье,
И распахнутых ставней причал
Принимал только ветры и трели.

Всё простит нам забвенье –
Страшный друг, тайный страж, конвоир.
Пятипалых листов каравеллы
Высоту позабудут на дне.
Пусть – прошу я последнего счастья –
Веток сирые тени,
Словно тонкие пальцы твои
В изголовье моей колыбели,
Сонно, ласково машут всё мне
Издалёка, как будто прощаясь…


Малыш


Не бойся, позабудь свой сон, вчерашний сон, малыш.
Ты будешь долго-долго жить! Ну что же ты не спишь?
Ты веришь мне, и даже я поверить захотел,
Что чудом твой недуг прошёл, тебя не одолел.
Луна пустила в сени свет – молочный цвет седин.
Уснули вместе мы с тобой – проснулся я один
И не узрел ни савана, ни гроба, ни холма.
В глазах невидящих моих с тех пор живёт зима.
Но по ночам тебя, малыш, я много раз встречал
И, как в былые времена, легко на руки брал.
Не клял судьбу – казалось мне, всё прежнее прошло,
А ты мне говорил, что там, на небе, хорошо.
Но ветры протрубили мне в угоду февралю,
Что рая нет и нет тебя, что я всего лишь сплю.
А ты бежал, а ты кричал сквозь вьюгу на бегу,
Что будешь ожидать меня на лунном берегу.
Я сделал выбор, выбор-смерть, отчаянно любя:
Мне этот белый-белый мир не нужен без тебя!
Пустые сени. Тишина. И ствол виска коснулся.
Остался только шаг один…
Ты ждал –
И я вернулся.


11.09.2014

© Вячеслав Карижинский. Программирование - Александр Якшин, YaCMS 3.0

Яндекс.Метрика