ARDALLION - Сайт Вячеслава Карижинского. "Эйдос" (2013)

СТИХОТВОРЕНИЯ

"Эйдос" (2013)


Тростниковая поэма


«Человек — всего лишь тростник, слабейшее из творений природы, но он — тростник мыслящий. Чтобы его уничтожить, вовсе не надо всей Вселенной: достаточно дуновения ветра, капли воды».
Блез Паскаль

«Жив я, — говорит Владыка Господь, — я нахожу удовольствие не в смерти нечестивого, а в том, чтобы нечестивый отступил от своего пути и жил. Отступите, отступите от своих злых путей — зачем вам умирать?»
Иезекииль 33:11



I

Любимец ли народов и царей,
отшельник ли, носящий власяницу,
твоя душа прибудет в эмпирей
на птичьей погребальной колеснице,
и, подарив дыхание цветам,
не сможет ни о чём поведать нам…
Лишь запоёт по осени тростник
о том, как стал мой брат последней спицей,
симфонией давно забытых книг,
и дном Земли, и облаком для птицы.

Пока живёшь, мой мыслящий цветок,
прислушайся:
далёкий предок-Бог,
что был людьми и временем убит,
с тобою непрестанно говорит
не словом, что бессильно перед тленьем,
но ритмом твоего сердцебиенья.

«И кто же Он? Который из богов?
Не лучник ли небес сладкоголосый?»,
ты спросишь,
но, увы,
у взрослых слов
ответов нет на детские вопросы —
есть «альфа», что всегда равна «омеге»,

но, формулы забыв и образа,
однажды я глядел Ему в глаза —

они принадлежали человеку…

А Бог смотрел немой, застывший фильм,
не находя решающего кадра,
и, покидая ветхий эпистиль,
врастал в живые тени кинотеатра,
который есть у каждой из дорог
(какую ты ни выбери окрестность),
найдёшь его, как нас находит рок,
узнаешь по афише «Бесконечность».

Повязанный зеркальной киносетью,
упрятан зов далёких звёздных волн
в темнице высотой с могильный холм
и шириною в три тысячелетья.

Ах, не беда, что взять не можем в толк
мы замыслы чужие и прозренья.
В потоке снов найди своё теченье,
не бойся грёз, недремлющий цветок!

II

«Но кто тогда сжигает города
и поит злаки серными дождями?
Его не полюблю я никогда –
и мало будет сечь его бичами
за камнепады, голод, саранчу,
детей Нисана у подножья рая!»

Мой друг,
о нём я ничего не знаю
и знать, скажу по правде, не хочу.

В грядущем — воскрешение химер
и дым в пустой святыне постиженья,
где нежный шелест тростниковых эр
жрецами будет предан всесожженью.

Подступят слёзы — плачь!
И пусть поют
в тебе валы космических цунами
о нас, дрожащих чёрными телами,
когда несчастья в двери громко бьют.

Иди туда, где ложь,
где голый меч
разит всечасно женщин и младенцев.
Ты — эхо титанического сердца,
Ты — состраданья косвенная речь.

Прямою речью быть нам не дано
В чужом и незаконченном кино.


III

Как ночь тиха…
Таит усталый мир
шептанья лун, беседы древних лир,
межзвёздных ветров томные валторны.
Израненным небесным светом полны
рассыпанные Веспера стада —
я их не позабуду никогда.

Прислушайся:
травою шелестя
по полю бродят их большие тени
и утреннего ждут богоявленья,
как маму ждёт бессонное дитя;
и голосом Медведицы Большой,
взошедшей над остывшим медвежонком,
о тростнике, безвременно сожжённом,
вздыхая тяжело, поёт прибой.

Не узнаю глаза твои, мой друг,
в них поселились первородный дух
и отрешённость юного пророка,

а я прочёл последний кадр Бога.

Любимцем ли народов и царей,
отшельником ли в серой власянице
ты станешь —
береги души криницы,
ступая в море блага и скорбей.

А заповедей всех одна важней:
неравнодушным быть
и, сизарей
в незримую впрягая колесницу,
стать тростником, последней ломкой спицей,
входящею в мистерию любви.

Живи и мысли! Чувствуй и живи!

Узнаешь ли меня?


Узнаешь ли меня, когда умру,
В лучах, что обогреют поутру
Росистых яблонь спящую листву;
В дрожанье колокольца по весне,
Где прячется хрустальный детский смех?
Услышишь ли его, когда умру?

Поверится, что нет меня нигде,
А я в траве, в зефире и воде,
Смотрю на этот мир со дна морского
И сойкой плачу в клетке птицелова.
Я с теми, кто врачует боль и страх,
С тобою оставаясь до утра.

Не смогут память сердца отменить
Ни выси лет, ни даль чужого края,
Ни лабиринты ада или рая,
Ни гулкое дыханье жарких спален.
Надломленной души призывный ганлин
Не оборвёт связующую нить
Меж нами. И пребуду я, покуда
Тебя томит разлуки злое чудо.

Гадать не надо


Гадать не надо любящим и смертным,
что кроется за чёрным силуэтом,
оставленным на мраморной плите;
что означает страшное «нигде»,
притихшее во тьме голодным спрутом,
как медленна последняя минута
прощанья, замиранья и удушья.
Но там, где свет и холод равнодушья,
рождённого божественным бессмертьем,
иная сила расставляет сети
и памяти лишает, и лица
по воле всемогущего ловца.
Никто там не горюет, не стыдится,
и некому оттуда воротиться.

На берегу океана


... на берегу океана
оголённой душой,
лишённой тела,
нечто, ранее бывшее
человеком,
читало стихи,
с морскою сливалось пеной,
за которой, словно
за сетчатой занавеской,
холод и тайна
прятали свои
мраморные глаза.

Детские обиды,
насилие и память
разбегались по небу
стаями птиц,
рубиново-
и фиолетовокрылыми
сновидениями.

В лабиринте
невидимых струн
Эола
играли в прятки
частыми перекличками
забытые родные голоса,
убегая от злых
материнских
оранжевых
солнечных
ласк,
пока на океанском берегу,
кишащем чайками и мухами,
бродяги делили между собой
оставленное тело.

... и ранили пенные,
мраморные стихи
отогретую солнцем
повседневность,
в которой кому-то
хотелось бы жить.

Скоро небо опять
станет знакомым и пасмурным,
и серебряный свет его
снова прольётся
на старых коней
и деревянную лодку,
дающих опасные крены,
плывущих своей неподвижностью
в окаменелой, сломанной карусели,

и никто там уже не спрячется,
никто не пройдёт
по неровной дороге
вдоль жнивья,
от которого убегают,
налетая на лица
и прячась в волосах,
медвяные ветры
старого лета,
первые всполохи
юной осени.

Поздно, поздно...
Так говорит нечто,
ранее бывшее человеком,
и слышит в ответ
"и всё же...",
как будто слышащий слушает,
как будто есть, кому слушать.
Кто-то всегда говорит,
напрасно зовёт
из будущего,
которого нет,
в прошлое,
которому нет дела.
Поздно, поздно.
Так говорят
матовые глаза,
околдованные пеной.
И снова ответ:
"безобразно",
"красиво",
"не похоже совсем".
А она говорит
жуя и кромсая,
а он говорит
бросая землю,
а они говорят...

Однажды, попав
в рыболовную сеть,
вы успеете всё обсудить,
блуждая слепыми глазами
по небу,
на берегу океана.

По ночам всё ближе звёзды


По ночам всё ближе звёзды
И прозрачней небосвод.
Новый месяц, что принёс ты
В мир сомнений и невзгод?

Ночь, лишённая сновидца,
Предъявляет счёт годам.
Мыслям как остановиться?
Отогреться как перстам?

Вереницею видений
Мчатся кадры нервных дней,
Вер, надежд, несовпадений,
Расцветающих теней.

Все прискорбия бесслёзны -
Ждёт исхода счетовод.
И всё ярче, ближе звёзды,
Всё прозрачней небосвод...

Алгебра Сальери


Грешно ли нам любить комфорт и моду,
Журнальный глянец, кофе поутру;
Работать не обычаю в угоду,
А чтобы дело было по нутру?
Уже не встретишь мастера в обносках,
Принявшего аскезу нищеты.
Мы все при маникюре и причёсках.
Мы - сытые адепты красоты.
И кажется, с былыми временами
Союз не потревожен - всё ещё
Под нашими нетвёрдыми ногами
Гиганта стародавнее плечо,
Да только с каждым днём неразличимей
Граница между небом и землёй,
Меж сутью и приятственной личиной -
Но кто сумеет мудрым быть судьёй
Столетию и снам его узорным,
Слиянию ремёсел и культур?
Незыблемое стало ныне спорным
В обилии страстей и рецептур.
Приятен тон неоновой подсветки
Немеркнущих готических колонн,
Блестящие на полке статуэтки -
Фарфоровый домашний пантеон.

Волною восхищения и страха
Вплывает в наши окна, души, двери
Гармония космического Баха,
Поверенная алгеброй Сальери.

Блудница ли, воровка


Блудница ли, воровка, - не таи
Свои грехи, желания и планы.
Рабом я буду демонской любви,
Но только не давай мне яд обмана.

Последую пути любого зла
С открытыми и ясными глазами.
Пусть Люцифера аспидная мгла
Ночною сенью высится над нами.

Деля вину с тобою пополам,
Не зная ни сомнения, ни страха,
Всё злато поднесу к твоим ногам
И в судный час пойду с тобой на плаху.

Прошу не утешенья, не наград -
Жестокой будь, но только настоящей!
Милее пропасть мне, милее ад,
Чем лживый рай, над пропастью висящий.

Глупые вопросы


Кем прикованы совесть и разум к судейскому креслу,
Льдиной чёрной плывущему в море слепой правоты?
Отчего так легко повторять надоевшее «если»?
Почему я не вижу тебя и безмолвствуешь ты?

Одинокому парусу буря явилась рабыней –
Компас целится в камень, от мутного неба устав.
Воин выбрал могилу, мудрец очарован пустыней
И виденьями ада бодрит свой безжалостный нрав.

Как любовь зарождается в зимней суровости комнат
И, мечтая о мире, охотно идёт на войну?
Есть ли жизнь на двоих, где ты будешь и принят, и понят,
Или это две смерти, любя, превратились в одну?

Как спасались глаза, что оплакали век преступлений?
Почему опустели, приблизившись к райским вратам?
Не свои ли мы тщимся прогнать неотступные тени,
Поклоняясь возникшим во облацех странным богам?

Их недвижные лица, чудовищно-белые, молча
Проплывают над миром свечей и людской маеты,
Как посмертные маски, – ни соколов стая, ни волчья
В них увидеть не может сновидящей бездны черты.

Долго плачет котёнок, оставленный возле дороги,
Призывая кого-то в бездомной, густеющей тьме.
И юродивый вновь обивает чужие пороги,
Ношу глупых вопросов храня в обветшалой суме.

Нам подарили море


Нам подарили море –
Море хлебнуло горе.
Юные наши души
Толпами шли на сушу.
Воспламенилось тело –
Сердце оледенело.
Нам развязали руки –
Руки творили муки,
И горделивый разум
Мир обескровил разом.
Наши слепые мысли
В небе пустом повисли.
Наши немые стоны
Прячутся в доме сонном.
Милостивой колдуньей
Лечит людей безумье –
Неразличимы лица,
Только во тьме струится
Духа больное пенье,
Данное во спасенье.

Любое время года на Земле


Любое время года на Земле –
Сезон простуд и содранных колен.
Недвижно солнце, не проходит луч
Сквозь матовые плиты грязных туч.

Ветвей, дождём омытых, чернота
Безлиственна, пронзительно чиста.
Воздеты деревянные персты
Молитвенным протестом высоты.

Живут мечтанья узниками тел.
Мечта – лишь смертных благостный удел.
Стареют вместе с нами эти сны,
Запомнившие образы весны.

Однажды в маете увидишь ты,
Что не осталось даже пустоты,
Деревьев и руин холодных нет,
Где раньше обитал твой силуэт.

Не прогуляться с памятью живой,
Став неподвижной, каменной рекой,
И нет уже в остатке сирых дней
Промокших, неприкаянных ветвей.

Засыпай


Засыпай и беги по мосту
В пустоту, пустоту, пустоту
По сияющей стали клинка,
По багровой руке мясника.
Выход там, где спасения нет,
Где тоннелем закончится свет.
Это будет кротовья нора,
А за ней ледяная гора,
На вершине игрушечный трон,
На сиденье смеющийся сон.
Развлекай этот сон, развлекай,
О себе забывай, забывай,
Слово «вечность» сложи изо льда
И не думай о ней никогда.
Повстречайся с собою другим,
Станет именем твой псевдоним.
И тогда пробуждение-вор
Не объявит тебе приговор,
Воротится на Землю клинком,
Принесёт поутру снежный ком,
Будет сильной рукой мясника
Каждый день от гудка до гудка.
Выйди там, где спасения нет,
И тоннелем закончится свет.
Забывай о себе, забывай,
Холодей, ослепляй, растворяй…

На улице


На улице столпились, закричали…
Я слышу этот едкий запах смерти.
Огромная машина выплывает
Из темени и маленькое тело
Глотает ледяным, спокойным светом,
Что знает лабиринты коридоров,
Где имена теряются и жалость.
Я кошкою к обочине прижалось,
Нездешнего жду света появленье.
Найди меня! Душа моя осталась
На тёпленьком крыльце, теперь ничейном.

Отчизна


Людей не учит ничему
Поток истории спиральной.
Угоден сердцу и уму
По винтовой, кроваво-сальной

И ржавой лестнице подъём
Сизифов малых и великих,
Всегда смотрящихся жульём,
И дураков единоликих.

Отчизна любит воспевать
Царя и крепостного в робе,
В бессмертье веря, умирать
И роды принимать во гробе.

Отчизна любит убивать,
Тая имперские надежды,
И не желая прозревать,
Нам медяки кладёт на вежды.

Священник, чист и пухлолиц,
Благословит пращи и дыбы,
Тепло ежовых рукавиц,
Молчанье ресторанной рыбы.

Пусть богомольный стонет раб,
Ботинки лижущий правленцам –
Мне жаль детей и хилых баб,
Что подают им полотенца,

И всех, гонимых большинством
За веру или за безверье,
За то, что классовым родством
Их век свободный был умерен.

Костры горят, кострам – почёт,
А люди в них летят, как палки.
Отчизна в будущее прёт
Средневековым катафалком.

Эйдос


Я всё о себе разузнал,
Когда в полусне увидел
Туманистый старый вокзал –
Он детство моё похитил,
Когда неприметный день
Расцвёл ожиданьем чуда,
И память – живая тень
На стену легла этюдом.
Она достучалась – и нет
Ведомых судьбой чужою
Беспамятных долгих лет
Меж мной и моей душою.
Быть может, загадку судьбы
Постичь – означает вспомнить
От бега больные стопы,
В душистой траве ладони,
В бесчувствие дней глядя
Глазами того ребёнка,
Что помнил и вкус дождя,
И ветер, ласкавший щёки.

Мы смотрим в одни зеркала


Мы смотрим в одни зеркала,
В них ищем всегда друг друга,
И выход из плена стекла –
Надежда, обман и мука.

Горя светлячками во тьме,
От зимнего прячась ветра,
В чужом, запоздалом письме
Находим свои ответы.

А воды времён и слов
Смывают пустые ульи
И тихих, как мы, муравьёв,
И громкие дни разгулья

Бурунами чистого зла,
Добром, затопившим тленье…

Мы – солнечных бликов зола
В холодной реке забвенья.



среда, 11 декабря 2013 г.

© Вячеслав Карижинский. Программирование - Александр Якшин, YaCMS 3.0

Яндекс.Метрика