ARDALLION - Сайт Вячеслава Карижинского. "Голос крови" (2013)

СТИХОТВОРЕНИЯ

"Голос крови" (2013)


Русская тоска


Настал конец познанию и воле,
И жизнь моя подгнившею ладьей
Безвёсельной плывёт по волнам боли
Неспешно, словно дымка над землёй.

Не слыша лекций в тёплых кабинетах,
Я крепну, холодею, точно сталь,
Но взор живой, уставший от предметов,
Стремится прочь, в заОконную даль,

Туда, где мне родны дома и лица,
Где шорох трав остался на века,
Где пламенем свечи во тьме ютится
Далёких предков тихая тоска.

Остаться б там бесцельным сиротою,
В убогую избу войдя, как в храм.
Пить с мужиками горькую запоем,
Здоровье поправляя по утрам.

Хлебам дивиться, что пекут матроны –
Их руки, точно мамины, белы.
К охоте заготавливать патроны
И чистить заржавелые стволы.

Я рад раскатам сельской колокольни,
Как может быть безбожник только рад.
Сырой погост и бабок богомольных
Люблю, как божий сын, узревший ад.

Чужая память дни мои пустые
Украсила видЕньем старины,
И сердцу не дают совсем остынуть
Мной наяву увиденные сны.

Но разве в этот мир не позабытый,
Я не ступал израненной ногой?
И мыльною водицею обмытый
Не я ли на полу лежал нагой?


… мне десять лет, и классиков страницы
Мой дух уводят в старые века.
Я слышу голос крови, точно птицу,
Поющую печаль издалека.

Всё впереди: чужие кабинеты,
Предметный мир, напрасных знаний груз,
ЗаОконные странные приметы,
В гнилой ладье плывущий пьяный трус.

… а снег идёт, и в комнате молчанье,
И у оконца детская рука…
Благословенно будь, души исканье –
Негаснущая русская тоска.

Что тебе, юноша, в имени сером моём? Песня Виллисы


Что тебе, юноша, в имени сером моём?
Взор мой недвижный ужели тебя не пугает?
Мёртвое небо голодным кишит вороньём –
Лучше беги или станешь добычею стаи.

Сердце моё ледяное давно не стучит,
Давит на грудь вековая могильная толща.
Эта земля тяжела от измен и обид –
Вросший в неё понапрасну стенает и ропщет.

Отрок наивный, уж близится час колдовской,
Сёстры-виллисы покинули скорбные ложа.
Прочь убегай или будешь убит их тоской –
Местью лихой будет краткий твой век подытожен.

Путников нет, только серая дымка окрест,
Ветреный танец впитавших росу пеларгоний.
Вот надо мной возвышается каменный крест,
В небо стремится и в небе пустующем тонет.

Вспомни меня в час, когда прикоснёшься к другой,
Тёплой, живой, что окутает девичьей лаской.
Сердце её защити от напасти рукой,
Верности цену узнав из виллисовой сказки.

Если убьёшь, воскрешенья любимой не жди.
Если предашь, не надейся, что сердце забудет.
Наши следы сдуют ветры и смоют дожди –
Только поступки, как раны, запомнятся людям.

И падал снег...


… и падал снег, чарующе-беззвучный,
на гнойные стигматы крыш и стен,
он звёздами летел с небесной кручи
в зияющую бездну вскрытых вен,

на заржавелый рупор граммофона,
на птицу бездыханную в силках,
на бурый наст безлюдного перрона
и на билет в бесчувственных руках.

С утра не слышно даже колоколен,
нет солнца в чаше белого гнезда.
Я жив ещё, но я смертельно болен,
а мир творится с чистого листа.

... и сыплет снег в разрывы сухожилий,
на мёртвый смех и губы, что в золе,
на думы, обескрыленные былью,
на сердце, пригвождённое к земле.

Всю жизнь учусь


Всю жизнь учусь, но будет ли экзамен?
Когда определюсь меж «да» и «нет»,
Чтоб в вечность занести, как на пергамент,
Вердикт «он был поэт» иль «не поэт»?

Я признанных творцов учил абзацы,
Но от своих в руке крошился мел.
Я не хотел никем иным казаться,
А быть собою толком не умел.

Нет книжицы моей на старой полке,
А возраст подступает, словно тать.
Я подавал надежды слишком долго –
Пора бы, чёрт возьми, их оправдать!

А может быть, плоды моих стараний
Достойны только жаркого костра?
Ответа нет, и я – наитий странник –
За чистый лист берусь опять с утра.

В мой дом пустой вошедший тихий странник...


«Тогда, мой сын, ты будешь человек»
Редьярд Киплинг


В мой дом пустой вошедший тихий странник,
Отныне сын мой, выдели часок,
Прочти листы моих былых писаний,
Прими завет отца – настал твой срок

Сложить у печки вымокшее платье
И отогреть озябшие перста.
Не бойся слов – не причет, не проклятье,
Оставил я на выцветших листах.

Пусть воет ночь – душа моя отпета,
И пусть горчит неровная строка,
Ведь горечь – это мудрости примета,
А мудрость – это отчая рука.

Увидишь мир, как есть, когда лукавства
И страха пелену с очей сорвёшь,
Ах, правда – ядовитое лекарство –
Себе отныне, сын мой, не соврёшь.

Вот бытия болезненные тайны:
Наш сирый мир проклятьями обвит.
Не дети Бога, но потомки Каина,
Мы не достойны «Спаса на крови»,

И пантеон давно уже пустует,
Богов добра забыли небеса.
Земные племена всегда пасуют –
Но ты им вопреки будь добрым сам.

И станет пусть твоё жильё ковчегом,
Свободно пропуская за порог
Оставшихся без пищи и ночлега,
Дели на всех крестьянский свой пирог.

Всё безучастней пусть плывут и тише
Два выжженных светила над главой,
Не жди суда, ведь правды нет и выше…
Но сердца суд верши лишь над собой.

И виждь, и внемли меж глухих и тёмных,
Храни сосуды с чистою водой,
Безумцами навеки осуждённый,
Благословлённый каждою бедой.

И если даже ты взойдёшь на плаху,
То, как Христос, уйдёшь непобедим.
Тебя запомнят, чтобы раз оплакав,
Назвать потомков именем твоим.

В мой дом пустой вошедший тихий странник,
Отныне сын мой, схимник и пророк,
Сожги листы моих былых писаний,
Приняв завет отца, – настал твой срок…

Город-мир


Я наяву, а не во сне, увидел город-мир.
Он безымян, стоит в тени, похож на ржавый тир.
Кровавым псом во граде том рассвет упал на камни,
К земле прижался, а она куда страшнее псарни.

Сирены воют и свистят железные дожди,
Цветут пожары, во дворцах целуются вожди.
А Бог - лишь ладан и кутья, разбитые колени.
Не воздаю Ему хулу, но предаю забвенью.

Ветра гуляют по дворам, молясь или ропща,
И рты голодные могил пьют небо натощак -
В них засыпает человек, свечою серой тает,
И ненасытная земля своих детей глотает.

В пространстве, вроде бы родном, я истинно ничей.
Поёт мелодию обид судьбы виолончель.
И низок звук, и голос глух, но чтобы не скитаться
Хотел бы я не умереть, а вовсе не рождаться.

Спросила девочка меня, убитая в ночи,
Не открывая мёртвых глаз: "Скажи мне, не молчи,
Зачем так быстро, до зари погасли огоньки
И почему в живой траве погибли светляки?"
Негромко я ответил ей, не размыкая губ:
"Для жизни этот город-мир немилостив и груб,
И умирают светляки, наверно, потому,
Что остаются на земле не нужны никому".

Едва сказал и сам исчез, а город опалённый,
Забыв о нас, будил дома, траншеи, батальоны...

Только злые слова


Грязных окон глаза, грязных трапез цветы.
Перекисли коросты, засохли бинты.
Неприступная яма, геенна и вши.
Нет желанья спасаться, нет силы грешить.

Стаканья мутный ряд, перекошенный стол
И густая слюна и заблёванный пол.
Дистрофичная блядь подо мной чуть дыша...
Розоватая плоть и в осколках душа.

Ни волхва, ни пророка нет в пУстыне наших сердец.
Только мутное блеянье к смерти ведомых овец.
Только злые слова, только вой милицейских сирен -
Это любящий Бог встал с разбитых и тощих колен.

Гигабайты резни или дрочева - полночь, экран.
В табакерке палёная дурь, под ковром чистоган.
И стена превращается вдруг в экзотический сад -
Это любящий Бог, одурманив, уводит нас в ад.

На столе посиневший, раздавшийся труп.
Лепрозорная гниль, гулкий стон ржавых труб.
Запах смерти, впитавшийся в стены больниц.
Мутный взгляд отупевших, безмысленных лиц.

Сотни брошенных в ящики тихих судеб,
Плесневелых, сухих, как просроченный хлеб.
Быстрый скальпель, спиртное дыханье врача.
Мерный скрежет кирзы - красный смех палача.

Коммуналки всё видят насквозь и молчат, как рентген.
Дева сбилась с пути, угодила к юродивым в плен.
И побитое оспой, обкуренное пацаньё,
Повалив на подвальный цемент, потребляет её.

Только злые слова, только вой милицейских сирен -
Это любящий Бог встал с разбитых и тощих колен.
Это любящий Бог, отрезвляя, уводит нас в ад,
Где не помнит никто, в чём при жизни он был виноват.

Это спазмы удушья дошедших до точки во тьме,
Очищенье агонией, бисер, утопший в дерьме,
Но спасётся лишь тот, кто в немой глубине воспоёт
И до вздоха последнего Бога к себе призовёт.

В небе весеннем


Что это в небе весеннем палит?
Бомбочка сверху на город летит.
Домик наш старый охвачен огнём,
Мама и папа сгорели живьём.

Люди за миг одичали совсем,
Нет ни законов уже, ни систем.
Нет больше дружеских, добрых сердец.
Каждый теперь мародёр и скупец.

Братик кило помидоров украл,
К фермерам ночью случайно попал.
Били втроём до утра одного,
Кровушка хлещет из горла его.

Я бы его отходил, излечил,
Только теперь он в одной из могил.
Я бы подрос, за него отомстил,
Если бы голод меня не убил.

В небе знакомый летит самолёт,
Вас он теперь непременно добьёт.
Город охвачен нездешним огнём.
Все вы, паскуды, сгорите живьём!

Амаркорд


I

Друзья боевые, не всех вас ещё
Сивуха со света сжила.
Я чувствую, скоро предъявит мне счёт
Старуха с косой у стола,
И я не успею за каждого тост
Поднять – как проснётся хула,
Метелью ворвётся, и бешеный хлёст
Все в доме побьёт зеркала.
Не будем об этом! Пока горяча
Моя нечестивая кровь,
Я вам напишу сгоряча, как с плеча
Умеет рубить злая новь,
И станет от этого память теплей,
Прощая оплаканных нас,
И мы вознесёмся над мерзостью дней
Один лишь спасительный раз…

II

В занюханной кафешке поздно ночью
Водяру мы глушили вчетвером.
Бармен уже не вперивал в нас очи –
Непроданный сосал он чешский ром,
И мы давно затихли, мутно глядя
На жёлтые ночные огоньки,
Мечтая вяло, получив по бляди,
Нырнуть в густые серые кустки…

Ах, чёрт возьми, забыл я нас представить:
Сидели, значит, Дрюша, Вова, я…
И Мила, что успела закемарить
От тихого жужжанья комарья.
Ну, мы сидим – лиха беда начало,
Как вдруг девица, хрюкнув в полусне,
Промежным ручейком да зажурчала,
Казалось, очень громко в тишине.
Мы с Дрюшей засмеялись тоже громко,
Хоть вовсе не до смеха было нам,
Ах, только б заглушить… и Вова ловко
Последнее разлил по стаканАм.
Мы вмазали и в путь собрались хмуро
(Хотелось дать оттуда стрекача),
Чертя ногами синусы понуро,
Бесчувственную Милу волоча.
Так две руки матронины повисли
На крепких шеях: Дрюши и моей.
А Вовины мозги совсем закисли,
И мордой он подался прямо к ней…
Уткнулся носом в мокрое срамное,
Мычал блаженно, к ляжкам прислонясь.
И мы, косые, рухнули гурьбою,
Кто жопой, кто лицом – да прямо в грязь.
Не мог я наблюдать такую пакость
И двинул Вове в рожу кирзачём,
Он заскулил, кажись, заплакал малость
И оглядел нас лютым басмачом.
Ах, было много метких слов без фальши,
Что трезвым не являются умам.

Не помню я, увы, что было дальше,
Но вроде все попали по домам…

III

Эх, Лёня, Лёня, хуев дядя Лёня,
Какой же то был старый, страшный год?
Ты спрятался от нас зимой, тихоня,
В Ахангаране лёг под серый лёд.
Как мне тебя найти среди курганов?
Нет над тобой ни камня, ни креста.
Мне слышится во сне мотив органа,
И ты не пьёшь,
похоже, неспроста…
И ты молчишь –
молчание ответом
Послужит мне, когда проснусь в поту
Каким-нибудь ебливым, душным летом,
Почуяв, что не ты –
а я в аду.
И шелест, поутру будящий трАвы,
Покажется мне голосом родным:
«Какой же то был год, ты помнишь, Слава?»
«Нет года, Лёня –
только пыль и дым…»


IV

Застилает судьбу календарная пыль –
Взятый страхом,
Обернусь и увижу – вчерашняя быль
Стала прахом.
Очертанья камней, словно лица – зола
Отолжётся.
Всюду маски – мазки рукотворного зла –
Зло смеётся.
А вперёд посмотрю – там открыто окно
Люцифера,
И по-вдовьи поёт, опускаясь на дно,
Моя вера,
По-собачьи скулит, сиротою ревёт
На морозе…
Я спастись не сумел. Кто вас, други, спасёт
От угрозы?
Дайте время! Позвольте ещё поворчать
И не помнить,
Что вас завтра придётся с землёю венчать,
Unum omnes*
Я приму поцелуй от любого из вас –
Хоть Иуды,
Как последний бокал и упущенный шанс –
Жизни чуда.

___________________________________
* всех до одного (лат.)


Ах, мы бы могли



К.Б.

Ах, мы бы могли сделать бомбу вручную,
Взорвать на хуй школу, повесить училку,
Ведь эта паршивая вобла плевала
На беды, которые с нами случались.
Башку ей отрезать и вставить на место
Советский такой небольшой вентилятор.
Он точно смотрелся бы лучше, чем этой
Чубастой манды безобразная рожа.
Могли бы настигнуть обидчиков наших,
Пытать их полночи, кайфуя от воплей,
В котельной, где нас не нашли бы людишки,
А утром ошмётки – собачкам и кошкам…

Могли бы… да только ты умер, дружище,
Нелепой такой, некошерною смертью,
Совсем молодым, даже бабе не вставив…
Да что там – ни разу не поцеловавшись,
Ни разу до чёртиков не набухавшись.
Лежишь весь невинный, ебать мою душу.
Остался в девятом ты классе навеки,
И нашим мечтам, нашим планам победным,
Не сбыться, увы, на земле этой грешной…

Ветроворот


Мне чудилось, захватывала тьма
Окрестную покорливую нежить,
И пела Сирин, чтобы не утешить,
А чтобы дотемна свести с ума.
Упала с неба чёрная звезда.
Земля была готова расколоться.
От ветра беспощадного в колодце
Мутилась, выла пенная вода.
Я ждал, когда закончат дикий пляс
Визжащие, покошенные ставни,
Не верил, что меня сейчас не станет,
И этот час - последний, смертный час.

Но колдовской затих ветроворот.
Запахло прогоревшею полынью,
И причетом недобрым на латыни
Меня позвал незримый кукловод,
Тряся напрасно стынущий фантош
Лежащего, безжизненного тела.
Но то, что стало мной, не очерствело –
Живи, душа, и ложь свою итожь.

Стоит за дверью хмурых духов рой,
Отринутых землёй и небесами,
И бледный конь со смольными глазами,
Поеденными трупной мошкарой.
В глухой избе скрывает чёрный шёлк
Истлевшие бесхозные иконы,
А на пороге, будто бы на троне,
Теперешний хозяин – сытый волк.
Безмолвием кричит дверной проём,
Похожий на пустого гроба абрис,
И молится, слезами заливаясь,
Седой ребёнок в зеркале моём.

Спираль молчания


Он умел оживлять
механизмы
и знал гимны чисел,
как немые наречья
своих стохастических снов.
Чтобы собственный мир
от судьбы и людей не зависел,
Бога ластиком стёр
вместе с кедровой плотью крестов

И назначенной ночью
пустил поезда в безысходность –
нет им станций конечных
на лоне бессонной земли.
Он безмолвием спорил
с ветрами,
измерив их плотность,
и туманам безбрежья
пустые отдал корабли.

На белёсом крыле
самолёта,
дразнившего солнце,
Uebermensch* осязал
эмпиреевой музыки тень.
Эхо сна в облаках,
будто странная речь незнакомца,
предвещало иной,
не похожий на прочие день.

Три пророческих карты
открылись во время гаданья:
Горы рук,
Море Холода,
чёрное Озеров Снов.
Быть победе!
Он пел,
запуская спирали молчанья,
инфразвучную песню
голодных зубастых китов.

А пространство и время
опять меж собою воюют.
Стылый эмбьент полёта
питается ржавчиной крыш.
В сером кресле смеётся,
увидев рассвет,
и сухую
отирает слезу
пробудившийся кибер-малыш.

___________________________________

* Сверхчеловек (нем.)

Амнезия


Я иду по безлюдью, иду в никуда
Вдоль резных, незнакомых оград,
А бездомность моя – не беда, не беда.
Я бездомности искренне рад.

Отогретый вином, я иду напролом,
Заржавелою тростью звеня,
А гуляки за грязным оконным стеклом
Провожают глазами меня.

Ветер полон вечерней, гудящей тоски.
Желтизна фонарей – полутьма,
В ней утопли навек мотыльки-огоньки
И глухие, чужие дома.

Догоняет меня в этом царстве дремот
Чей-то нежный, бессонный мотив,
И тревога берёт, и к земле меня гнёт
Непонятная тяжесть в груди.

Это память. Долой! Я отныне ветрам
И распутице принадлежу.
Звёздный сын окаянный, любую из драм,
Словно райскую жизнь заслужу.

Не боюсь опьянеть от болезненных снов,
От опасной свободы бродяг –
Я воскрес, отрешившись от всяких оков,
А сомнения – право, пустяк.

На надгробье моём не останется дат –
Только серый овал без лица,
Как холодное донце пустого гнезда,
Как сухое гнездо без птенца,

А за каменным оком моим будет гам,
Свет и цвет, акварельная высь –
Мимолётность, угодная юным богам,
Как моя безымянная жизнь.

Я иду по безлюдью, иду в никуда
Вдоль резных, незнакомых оград,
И бездомность моя – не беда, не беда.
Я бездомности искренне рад.

На том конце пути


На том конце пути всё будет хорошо -
Об этом я узнал, когда пошёл по морю.
Мне был поводырём раскинувшийся шторм,
Невидимое дно - единственным подспорьем;
И не дышала высь над волнами больными,
Когда на берегу тревожный ветерок
Всё бил и бил о ствол ноябрьский листок,
Что падать не хотел вослед за остальными.

Зияет за спиной некормленый очаг -
Необогретых дней бездонным котлованом,
И дружеского нет давно уже плеча,
Чтоб раною своей мою затмило рану.
Я вызнал, походив по переливам боли,
Что надо продолжать, лишь продолжать идти,
По правде доиграть отпущенные роли -

Всё будет хорошо на том конце пути...

Закончилась земля - есть водная тропа;
Небесная за ней, глуха и высока.
Там пенные ковры и звёздная крупа,
И в синей тишине агония листка.

Звезда и ручей


Прокатил по небу Зевс – звёздный казначей,
И звезда, упав с высот, канула в ручей.
Поостыв немножечко, поплыла она
По дубравам хвойного, ивового сна.

На плаву держал звезду бережно ручей,
И казалось, каждый миг он бежит быстрей,
Унося молочный свет в аспидную тьму,
А звезда поведала боль свою ему:

«Сорвалась не просто так я с ночных небес.
Там полным-полно светил – я нужнее здесь,
Потому, что на Земле даже днём темно,
И надежды у людей нет уже давно».

И ответил ей ручей, по камням скользя:
«Быть, с людьми, голубушка, нам с тобой нельзя,
Ибо станет мне тюрьмой глиняный сосуд,
А тебя, на всех деля, люди разорвут.

Никого не напоят спрятанной водой,
И когда-нибудь она превратиться в гной,
Пропадут лучи твои, после долгих драк
Разворуют тихий свет, и вернётся мрак.

Так давай же уплывём прочь из этих стран.
Точно Бог, в конце пути ждёт нас океан.
Мы забудем прошлого злые берега.
В танце будут нас кружить звёзды-жемчуга».

На Земле томилась ночь – зла и горя стон
Плыл во тьме, как едкий дым, как тревожный сон,
А молочная звезда и юнец-ручей
Убегали в новый мир, девственно-ничей.

© Вячеслав Карижинский. Программирование - Александр Якшин, YaCMS 3.0

Яндекс.Метрика