ARDALLION - Сайт Вячеслава Карижинского. "Многоточие" (2011)

СТИХОТВОРЕНИЯ

"Многоточие" (2011)


Отторгнутое сердце


Осенняя ко мне явилась муза,
Присела у камина, чуть дыша:
От тяжести невидимого груза
Изнемогла озябшая душа.
Я гостье предложил вина и хлеба,
Спросил, какая лютая нужда
Заставила её спуститься с неба
На землю, где дожди и холода.
И муза мне ответила негромко:
"В краю господнем птицы гомонят
И крыши стелют жёлтою соломкой...
Но даже на небесной серой кромке
Жилища не найдётся для меня.
Там оды-панегирики всё время
Гарцующие ангелы поют,
Там празднует сынов небесных племя,
И каждый вечер Бог даёт салют.
Днём - голый свет и ни единой тени,
А радость так порою давит грудь,
Что падаешь безвольно на колени,
И силы нет ни ахнуть, ни вздохнуть...
Мажорным лязгом струн мой дух девичий
Измучен, обожжён и разорён.
От громкой меди и победных кличей
К тебе, мой друг, я шла дорогой птичьей
В холодной мгле небожеских времён."
Ответил я: "Ах, матушка, так долго
Здесь не звучали песни старины!
Я их собрал, увы, не так уж много
В копилке правды, чести и вины
И завернул в ручное полотенце,
Да не смутит тебя кровавый цвет...
Возьми моё отторгнутое сердце,
Такого в мире дольнем больше нет."
Заплакала моя ночная гостья:
"Бывает ли судьбы страшнее месть?
Ужели ты с ума сошёл от злости,
Решив такой подарок преподнесть,
В пелёнке спрятал мёртвого младенца -
Как дальше будешь жить, сынок, без сердца?"
Ответил я: "Мы песни не растратим,
Сердцам потомков их передадим,
И явит небу силу благодати
Земной бедой рождённый пилигрим.
В осеннем ливне утопают дали,
Нагих дерев воздетые персты,
Срываются и ангелы, и капли
С небожеской, неторной высоты.
Не убоимся мы судьбы сермяжной,
И пусть вино прозрения горчит!
В стране предвечной, сытой и продажной,
Лишь тот не врёт, кто видит и молчит.
С тобою мы теперь одна душа,
И будем вместе даже не дыша.

Мы отреклись от наших одиночеств


Мы отреклись от наших одиночеств,
Мы выгнали сиротство за порог –
И в немоте картезианской ночи
Явился нам эгалитарный Бог.
Он сделал вновь разрозненное парным,
Объединил, исправил, всё, что мог –
И речи, высоки и лапидарны,
Отринули поэта мутный слог.
Не стало ран, осыпались коросты,
Глаза людей залил огонь зари –
И стало всё невыносимо просто
И почему-то боязно внутри…
Был стыдный голос – голос Люцифера,
Исподний, гулкий, всем знакомый тон:
«Где наше счастье? Что такое вера?
О том ли вы мечтали? – Не о том!
Спасти от молний, слепо вас разящих,
Бумажные не смогут терема,
Но каждой ночью видит лица спящих
Беззвёздная египетская тьма».
Змеиная сноровка искушенья,
Заставившая дрогнуть горний свет,
Остановила пенье и служенье,
Мишенью выбрав искренний ответ.
Вернулись пересуды, перебои
Дразнящими синкопами сердец –
И рог звучит правдивее гобоя,
И Бог живой бледнее, чем мертвец.
Судилище на языке едином
Кромсает неземные словеса,
И вижу я: под чёрным балдахином
На каменных фемидиных весах
К земле стремится чаша старой боли,
А к небу – звёздных карт супрематизм,
И "ergo sum" как формула недоли
Пророчит неизбежный катаклизм.
И снова – первородное сиротство,
И мутный слог, и странные стихи
Нам врут о том, что вольное юродство
Защитою послужит от стихий.
Мы снова тени наших одиночеств –
Спокойны числа, быль глухонема,
И пустотой картезианской ночи
На нас глядит египетская тьма.

Nos habebit humus


Я шёл по грязи
С камнем на шее
К пречистой воде
Небритый плечистый
По левую руку
Пьяные звуки
Смеха и горя
По правую руку
Церковь куда
Шалавы приходят
К попам и потом
Топят своих
Младенцев в купели
Сзади меня
Ирода трон
Огромной горой
Встал над Землёй
И сзади меня
Ирода рать
Погоня и визг
Плетей
А впереди
Синяя пропасть
Я лёг у пруда
И меня обняла
Молодая трава
И солнце зачем-то
Пригрело
Казалось Земля
Говорила со мной
О том
Что я нужен
Зачем-то
Казалось
Что будут
Они любить
Как сына меня
Даже когда
Я лягу навечно
Камнем на дне пруда

Многоточие...


Проснуться, вернуться, воскреснуть
не выйдет, не выйдет, мой друг.
Смотри, надо мною распятье,
а рядом чужие цветы...
Смиренное нечто заснуло
в глубокой, невиданной мгле -
не вымолвит больше ни слова,
ни слова, ни слова друзьям.
А ты, благородный и сильный,
зачем оглянулся назад?
Напрасно, напрасно, напрасно
приходишь со мной говорить.
Следы-многоточия, даты
меня прочитали давно,
и стал я межстрочием белых,
как зимнее небо, стихов...

Родная


Родная, помнишь, как каштаны,
Нам пахли в нос ночной порой,
И ноябёрь листвой дурманной
Тебя засыпал с головой,
Как хлюпал мокрый мой подштанник,
Когда в дожде совсем рябой,
Бежал я - доблестный ботаник -
Как сивый мерин, за тобой.
О, не забуду шёпот юбки,
И крик рубашки, звон, галдёж,
Твои немыслимые руки,
Звездов стремительный падёж.
Роса смеялась в разнотравье,
Я забивал дверной косяк...
Ах! ...так любовь нас окрыляет...
Стихи рождаются... вот так...

Дар состраданья


Не верю я ни в счастье, ни в удачу,
Но знаю: коли ты не видел бед
И рядом не стоял в минуты плача,
То и любви в тебе ни капли нет.
Ни разу ты назад не оглянулся,
На гнёзда, разорённые тобой.
Сон разума и сердца затянулся,
И он постыдней слабости любой.
А если ты прожил чужое горе,
Как собственное, душу не щадя,
Считай, что одолел моря и горы,
И друга нет надёжнее тебя.
Но сторонись довольных, сладкоустых,
Ведь сытость - мать предательства и лжи,
В беспечном сердце холодно и пусто,
На зов нечестный, друг мой, не спеши!
Дар состраданья пламенем всенощным
К себе влечёт и гадов, и синиц.
Будь сердцем строг, и сон людской, порочный
Да не коснётся праведных зениц.
Не красота, но беды мир спасут,
Свершая титанический свой труд.

Во веки веков


Под красной лампадою, в солнечной тихой неволе,
На тонкой и чистой, чуть влажной от слёз простыне
Лежал я недвижно и видел моря и атоллы,
Что раньше, при жизни, являлись нередко во сне.
Я видел деревни вечерней тоски и лучины
За бледными окнами тёплых и ветхих домов –
На серой планете их нету теперь и в помине,
Одни только призраки в груде забытых томов.
Ещё напевали дриады и в сказочных кронах
Встречали ступивших на лунного света тропу.
Но я, отказавшись от неба, пришёл к ним с поклоном,
И мне запретили войти в глубину одному.
Во тьме появились, смиренные, бледные лица
Далёких и близких, что знали когда-то меня
И с ними сюжеты, которым нельзя повториться.
Слова утешенья звучали скорбя и виня.
Проплакал весь вечер под кронами в сизых потёмках –
Мне некого было с собою позвать за предел
Утраченных лет; даже солнце бордовой каёмкой
Устлав горизонт, уплывало в чужой, новый день.
Я в реку вошёл, и прохлады воды причастился,
И в бликах пропал, как ничейный ребёнок в толпе.
Без прежнего тела уже не страдал и не злился,
Но вечность услышал, как тихий журчащий напев.
Поток извивался моей погребальною лентой,
Наполненный светом, был весь от луны в серебре.
Я ждал свой приют в безымянных когда-то и где-то -
Так ждут одинокие первых дождей в сентябре.
А там будет день, и рожденье, и новое тело.
Там вечность предложит иную дорогу принять.
Но как я смогу объяснить ей, что мир облетел я,
И, сердцем устав, не хочу возвращаться опять?

* * *

Ты зовёшь мудростью смерть ради жизни и называешь утрату везеньем.
Сети дорог и отсутствие дома – шансом на новое воплощенье.
Что же тогда мне ценить выше неба?
Танец, в котором до вечера будут бабочки день своей жизни кружиться?
Миг ли, который вовек не вернётся?
Ласку, которую кто-то подарит после меня так спокойно, забвенно?
Новые цели и новые формы, ради которых утратит всю ценность
то, что вчера было счастьем и болью?
Что же бояться разлуки посмертной, если при жизни бросаем друг друга?

* * *

Я знаю – во веки веков
Себя никогда не прощу,
Коль ветер стихий унесёт
Тебя для другого рожденья.
Позволь только пару шагов
Пройти – и тебя отпущу,
И брызнет рубиновый сок
Из рук, что, противясь движенью
Стихий, не смогли удержать
Тебя – наш последний полёт
Над осенью прежней любви
Земную печаль приумножит.
Наш миг это воля и стать,
Но если в нас вера умрёт,
Свобода страшнее вериг
Бездомность души подытожит.

2008
Редакция и правка 2011

Дитя-пророк


У горних врат взгляни назад без страха,
Восстанови цепочку стёртых дней,
Тогда себя, идущего на плаху,
Заметишь в танце праздничных огней.
Ты притворялся, что не знал закона,
Глаза закрыл, но видел впереди
Край пропасти - предел иллюзиона
И красный град дешёвых конфетти.

Кто только на пути не попадался...
Чем ближе были вы, тем неродней.
Дитя-пророк, ты даже целовался
Украдкой в час орфических теней.
На чёрном берегу безумной сказки
Я вижу вместо прежнего юнца
Окаменелый воск отлитой маски,
Морщинистую мертвенность лица.
Молочный свет господней кавалькады
Припал к твоим обветренным губам.
Оправдана ли эта злая правда?
Насколько честен был самообман?

* * *

Волхвы ушли в день царского рожденья,
Оставив у порога непокой.
Они узнали: главы пораженья
Начертаны небесною рукой.
А ты взрослел, не ведая печали
Отцовских глаз, слезящихся во мгле.
И зеркала твои не отражали
Пятна от поцелуя на челе.

Эксперимент


Мы очень похожи,
И самости наши
Ложатся мозаикой в сумрачной комнате
Мёртвого Бога.
Вживлённые в души датчики
Высших существ
Увидеть нельзя нам,
А им не дано
Видеть
Ни совести, ни сострадания.
В камере смерти
Мы снова заговорим,
Перекурим
И улыбнёмся друг другу,
А кафель с подтёками крови
Будет дрожать,
Услышав аккордеон,
Который заглушит
Вопли и звуки рвоты...
Мы очень похожи
Мы видим похожие сны,
Потому что мы все
родом из детства.

Мне видится один и тот же сон


У твоего молчания есть тело.
(Артур Аристакисян)


В чёрном космосе плывёт
красный, воинственный гигант танцующего пламени,
разбрасывая вокруг себя белые искры;
букет костра догорает в ночи,
осыпаясь бледной золой.
Младенец выходит из темноты
материнского чрева,
и кровь с молоком
обволакивают его.
Я вижу, как из белой тишины
выходят жизнь и смерть,
красное и чёрное.
И меня лихорадит…
Мне видится один и тот же сон,
где я бесцельно брожу по старому городу,
теряюсь в переулках
и гигантских залах несуществующих библиотек,
понимая, что не время ускользает от меня,
а я всё больше удаляюсь от мира.
Автобусы неожиданно меняют маршруты
и увозят меня в конец города или в другие города;
тоннель метро внезапно
превращается в недостроенную высокую клетку
из деревянных прутьев,
а машинист объявляет остановку,
прося пассажиров покинуть поезд.
Снова и снова
в гнетущих и беспокойных снах
я оказываюсь на знакомой с детства дороге.
Она ведёт к домам моих старых друзей,
что остались в прошлом. И я долго иду,
усталый и разбитый, захожу к моим друзьям,
но они с трудом узнают меня.
И даже когда мы все вместе садимся за стол,
изобилующий снедью и выпивкой,
я чувствую,
что каждая следующая минута трапезы
всё дальше отделяет меня
от этой необычной компании.
Выдумывая разные причины, я ухожу
и снова оказываюсь на широкой,
бесконечной дороге
из ниоткуда в никуда.
И потом -
мой дом
и подруга,
что бьётся в экстазе,
обжигая руки
о кровоточащий фаллос
своего прекрасного кумира,
презирая и жалея меня,
и снова плохо,
оттого, что опять есть кто-то,
кого надо потерять...
кого уже потерял...
А утром,
вырываясь из замкнутого круга бессмысленных событий,
раскрывая безумные глаза
и медленно возвращаясь в реальный мир,
я поначалу чувствую себя спасённым.
Что бы ни происходило во сне,
реальность всегда оказывается лучше,
в ней всегда больше свободы
и ярче проявляется необъяснимое ощущение самости,
которое полностью теряется в абсурде навязанных сном ролей,
декораций и сюжетов,
от которых нельзя отказаться.
И только к полудню,
когда солнечные лучи падают на подоконник
и стоящую на нём пыльную банку с засохшими фиалками,
я чувствую лёгкое оцепенение
и понимаю,
что явь бывает
очень похожей на сон

Музыка пустоты ouverture



Моя плоть давно истлела. В первых кадрах нового континуума мой серый остов присох к земле возле маленькой речушки, а из облепленных мхом глазниц проросли тонкие, плоские, голубовато-зелёные стебельки травы. Рядом со мной похожая на могильный холм маленькая насыпь – это муравейник, в котором спрятались лабиринты подземных путей. Неподвижна зеленоватая речка, от которой всегда тянет гнилью, а мраморное небо над головой пропускает через мутный фильтр облаков непреходящий бледный свет луны, застывшей в зените навсегда.

Прошла моя задумчивая юность -
Пришла немногословная вина,
И в отчем доме страшно изогнулась
Готовая обрушиться стена.
А я лежу, накрытый паутиной,
Во тьме родных сеней десяток лет.
Уснули звёзды на полу в гостиной,
И на столе - просроченный билет...
Застыло время: белой, царской птицей,
Которую спугнуть я не могу,
Оно влетает и на грудь садится,
О тех, кто на далёком берегу,
Мне молча говорит, и за оградой,
Куда уже не выйду я отсель,
Штрихуют небо звёздные глиссады,
И сломанная плачет карусель...
У телефонов нет уже владельцев -
Ночной звонок уходит в никуда,
И лишь цветка иссушенное тельце
В моей руке зажато на года.
Ладонь - гнездо пустое, память - флейта
Пусть берегут былые адреса,
Оставив на магнитофонных лентах
Забытые, родные голоса.

Куда иду?


Куда иду? В каком ужасном сне
Я заблудился? Сумрачное время
Наслало чёрный дождь и красный снег,
Вскормив земное, варварское племя;
И предали вчерашние друзья,
И кровь людскую с варварами пили,
Под хриплый гам ночного воронья
Мой дом сожгли - мой город разорили.
Враг бросил сеть и, солнце взяв живьём,
Бил булавою в умоисступленье,
Свой путь устлал истерзанным зверьём,
Подав пример грядущим поколеньям.
Воцерковлён бездушный новый мир -
Не верю я, что он мне только снится,
Но вижу, как царя ведёт на пир
Отрубленная божия десница.
Продажный ум обслуживает знать,
Философ миловидный горбит спину.
Я истину его могу понять,
Но никогда к ней сердцем не привыкну.
Здесь, как в аду, отдохновенья нет,
Осколки злых небес пронзают тверди.
И не спастись, и не забыться мне
В немом, бездонном ужасе бессмертья.

Никуша


Памяти Ники Турбиной...

Погасла в царстве злого гула
Надежды чёрная свеча.
И ты, усталая, шагнула
Не за окно, а за печаль.
Задребезжали колокольцы,
И наблюдала сверху ты
Многоэтажные колодцы
Тысячеокой глухоты.
Там неприкаянным не рады,
Там надо выйти в серый цвет
И за непрошеную правду
Перед толпой держать ответ.
За дар – удар, трезвонит эхо,
Тоску не выдохнуть никак,
Но в бездорожье чёрном веха –
Твой чистый, белый зимний знак.
Кто разглядит – не позабудет,
Но пропадут среди теней
Слепые загнанные люди
Недетской памяти твоей.

Естественный враг


Не поётся мне теперь и не плачется.
Нагнала меня осень-захватчица,
Златовласая кабатчица
да разгадчица.
Что сказать тебе решусь,
мать ли, мачеха?
Не сработала моя математика,
стынет мутное вино
в хрустале
и засохшее перо -
на столе.
В небе мечется с утра
мой воздушный змей,
но, хозяюшка, срывать ты его
не смей! -
на ночлег его веди в деревенский храм,
где разбросано тряпьё и железный хлам;
приготовят бабы снедь
во дворе,
спать оставят змея
на алтаре.
Погоди, родная кровь, люто гневаться
на случайные звонки, на нелепицы:
в трубке кашляет мой друг, запинается -
в зашумлённом сердце речи всё маются.
Мы дослушаем его
неуклюжий слог
и простим -
никто другой
позвонить не смог...
Сон ли ходит за окном, явь ли грезится? -
будет сыто и тепло в этом месяце.
Но камин мой чёрен, словно агат -
Я не Огнем, а золою богат.
Мне дурная работа назначится:
отдавать приказы приказчице,
для счастливых просить
счастия,
для причастных ко мне -
причастия,
лепетать без конца,
без начала,
лишь бы ты обо мне
молчала...
От меня даже брат -
серый дождь -
отвык;
варит в луже он чай
из сухой листвы.
Папиросный дым ютится у матицы -
Не поётся мне теперь и не плачется.
Все, кому желал любви, возвратят любовь,
и ни слова сверх того не накинет новь.
Отработает судьбы арифметика -
тридцать галочек и два крестика.
Я тогда уйду в загул или творчество,
позабуду даже имя и отчество,
а из зеркала двойник выйдет с бритвою,
с детской силою обид - взрослой битвою.
Он убивец мой в червлёной порфире,
в натуральном заполуночном мире
мой извечный и естественный враг.
Между нами шаг один -
овраг.
Он сильнее нас с тобой,
мать!
Не прогнать его тебе,
не прогнать...

Мой друг - птица



Я помню и бритвы каменьев,
и ружей охотничий гром,
и серые годы забвенья,
которые прожил потом.
Мы в детстве с друзьями хотели
спасти убиваемых птиц,
но прячась у кромки отстрела,
не видели вражеских лиц,
и только потом уносили
сирот из порушенных гнёзд
в дома, где отцы наши жили,
в бессмертие веря всерьёз.
Вдали от клокочущих "сити"
и дыма сияющих стран
хранил нас волшебник наитий -
тревожный, как сон, океан.
Мы позже его переплыли,
расстались на том берегу,
и к счастью, всей грязи и были
я вспомнить теперь не смогу,
как будто дружок перелётный
крылом заслонил мне глаза.
Лишь зной, опалённые клёны,
дворцовый горящий фасад...
Там быстро становишься старым,
влюбляясь в болезнь и беду,
а утро встречаешь угаром
с усталою шлюхой в поту.
Там птицу мою истязают,
вводя электроды в живот.
Наука всё может, всё знает,
империя вечно живёт.
Поют всё о счастье и братстве
сыны беспечальных племён,
но бойни готовы сорваться
с изъеденных ветром знамён.
И я объяснить не сумею
улыбчивым детским глазам,
что люди опасней, чем змеи,
и что до людей небесам
нет дела. Сказать не посмею -
уйду, неизбежность кляня.
А ветер, застрявший на мЕли,
заплачет: "Послушай меня..."
Нашепчут больные сатиры,
Рефреном моря отравив,
Что всё в этом сказочном мире,
Что всё в этом сказочном мире
Устроено против любви.

Руны счастья



Иллюстрация:Waldemar Cerkante ©

Весна давно уж позади,
и лето жаркое далёко.
В осенний вечер не сиди
и не смотри на дождь из окон.
Войди в осинник золотой…
Неторопливость увяданья
откроет вдруг перед тобой
природы честность и старанье.
Усталость лёгкую пойми –
ведь это вовсе не усталость,
а сожаленье, что с людьми
осталось быть такую малость.
Беда не в горечи разлук,
не в смене ложа или крыши,
не в том, что слышен сердца стук,
а раньше ты его не слышал,
не в том печаль, что рвётся нить,
а ты в судьбе не наловчился,
а в том, что и любить, и жить
ты так недавно научился.

Александр Дольский



Ты ли это, босяк, некрасивый, неряшливый мальчик? -
Точно утренний стриж, суетлив, беспокоен, взъерошен.
Не сложилась поэма, но ты понапрасну так плачешь:
У принцессы под простынью много осталось горошин.
Ты бежишь под дождём и кого-то как будто бы ищешь,
Два ручья по щекам льются тёплой, солёною влагой,
Знаешь, ночи скитаний важнее уюта и пищи,
А сиротство души для поэмы великое благо.
Строки первых утрат полюбил твой последний наставник,
Что следил за рукою, писавшей куплеты разлуки.
Распахнув по весне обветшалые школьные ставни,
Клялся он: "Не позволю сломать твои хрупкие руки!"
Ты ли это, мой друг, в холостяцкой, промозглой хибаре
Допиваешь вино там, где стены похожи на скалы?
Согреваешь хрусталь - лишь один из подарочной пары,
Ведь годами никто не касался второго бокала.
Как непрошеный гость, затерявшийся в праздничном зале,
Где змеятся гирлянды в потёмках чужого веселья,
Ты уходишь один, и под вечер, бродя по вокзалу,
Наблюдая людей, представляешь своё новоселье,
Золотых городов незнакомые улицы, парки...
Но в тетрадь опадают обрывки людских разговоров.
И письмо-бесконечность без имени, адреса, марки,
Прижимая к груди, ты выносишь из вечности вором.
Ты последний поэт, сединой побелённый до срока,
Разгадавший секреты дождя, океана и ветра.
Мысли стали весомее и человечнее - строки,
Позади бесприютность и мрачных дорог километры.
Счастье нынче простое: сидеть по утрам у прибоя,
Наблюдая кружение стаи, голодной и шумной,
Слушать громкую, долгую песнь пароходных гобоев
И в давнишней тетради искать поистёртые руны.
Ты не мог быть любимым, но всё в тебе стало любовью.
Меч карающих слов не покинет объятия ножен,
А поодаль тебя тихо плачет принцесса с клюкою:
Ей давно не хватает незрелых стихов и горошин.


© Вячеслав Карижинский. Программирование - Александр Якшин, YaCMS 3.0

Яндекс.Метрика