ARDALLION - Сайт Вячеслава Карижинского. "Слёзы каменного Бога" (2011)

СТИХОТВОРЕНИЯ

"Слёзы каменного Бога" (2011)

Метанойя (греч. букв. «после ума», «переосмысление») — термин, обозначающий сожаление о чем-то свершившемся, раскаяние (особенно в психологии и психотерапии). В религиозной (особенно раннехристианской) традиции зачастую несёт смысловое значение покаяния.

Все эти представления объединяет единое понимание того, что за привычным умом человек должен найти себя. Т.е. некий осознаваемый центр, который не является умом. После такого шага, человек более не досягаем для инерционных состояний ума, которые выработались у него в процессе переживаний событий собственной судьбы. Такой человек обретает необходимую и искомую им устойчивость, уверенность, счастье, абсолютное спокойствие


Unchained


Когда я томными ночами
О смерти думаю всерьёз,
В глазах, исполненных печали,
Туман невыплаканных слёз,
А на гранитном обелиске
Слова, не сказанные вслух
До срока траурных разлук
Моим далёким самым близким;
И в ритме сердца бьёт тревога
По выцветающим вискам.
Во мглу господнего чертога
Зовёт сыновняя тоска,
Но поутру в лесу журчащем
Я слышу жизни голоса -
Земля целует небеса,
И облака ныряют в чащу.
Большие яблоки и сливы
Мою подпитывали стать -
Как это будет справедливо
Меня потом земле отдать!
Я воспеваю увяданье,
Но чтобы душу воспитать,
Нисходит, словно благодать,
На сердце пламя состраданья;
И всё становится священным
В поющем гомоне живом,
Течёт бессмертие по венам,
А в переменчивости форм
Я вижу связь глубин и мелей,
Времён, колен, судеб и троп -
Сегодня почва примет гроб,
А завтра будет колыбелью.

Предел познания - начало
Того, что верой мы зовём,
И я душою одичалой
Лечу за этот окоём.
За мной бежит мой пёс невечный
По нивам, долам и лугам -
Мы станем равными богам,
Постигнув таинства предтечей.

Trenos



Иллюстрация:Микалоюс-Константинас Чурлёнис (c)

Плыл гроб над скорбной вереницею,
Навстречу вечному покою…
Я был тогда летящей птицею,
А он – в гробу лежащий – мною.


Николай Колычев


Отсель, мой друг, тебе не знать
хулы во хладе смертной тени.
Что нёс ты: свет ли, благодать,
коварство, ложь или терпенье?
На плечи ляжет страшный груз,
и сонм угрюмых гробоносцев
гадать не станет: вождь ли, трус
на дне соснового колодца.
И невесомым станет грех –
его простить уже не трудно.
Волна разлук – одна на всех –
несёт сколоченное судно.
Платя, о братья, дань векам,
не отводите глаз и рук вы!
В ладье, плывущей по рукам,
у изголовья плачут буквы,
и ропщет божия семья,
многоголоса, многолица...
Голов склонённых чёрный ряд –
немая притча во языцех.
А я от горя сам не свой...
Под гром неугомонных звонниц
уходит траурный конвой
в края сомнений и бессонниц.
С молвою свирепеет Ляд:
когда под слёзные моленья
мне о спасенье говорят,
я понимаю – нет спасенья.
Надежд на Царство тоже нет,
глазницы Бога над распятьем
на камни льют голодный свет
с незримой формулой проклятья.
И вечность истины пустой,
питаясь муками и верой,
берёт живущих на постой,
а смерть провозглашает мерой.
И зол небесных, и наград
известен список на латыни.
Эдемский сад - Иудин ад,
где сердце - скорблая пустыня.
Горит лукавая лоза,
но пьётся холод родниковый,
и в детских я ищу глазах
секрет бессмертия былого –
в них жизни первое вино,
рожденье счастья и измены,
и лев, не сломленный виной,
от твоего, мой друг, колена.

De Profundis - Georg Trakl



Иллюстрация: In-Cognitus (c)

Это жнивье, над которым шумит чёрный дождь.
Бурое дерево тянется ввысь одиноко.
Шепчутся ветры вокруг опустелых домов,
О, как этот вечер тосклив.
Редкие всходы вдали от родного села
Жнёт златоглазка-сиротка, и взгляд её нежный
Странствует в сумраке, девичье лоно её
Небесного ждёт жениха.
Нашли пастухи, под вечер домой возвращаясь,
сладчайшее тело её,
что в терновнике тлело.
Я тенью хожу вдали от угрюмых селений.
Молчание Бога
Я пью из лесного колодца.
Холодный металл чело обжигает, а сердце
Паук оплетает.
В устах моих гаснет свеченье.
Ночью один я остался в безлюдной глуши
И цепенею от звёздного праха и сора.
Снова звучит из лещиновых чёрных кустов
Хрустального ангела песнь.

- - - - - - - -

Es ist ein Stoppelfeld, in das ein schwarzer Regen fällt.
Es ist ein brauner Baum, der einsam dasteht.
Es ist ein Zischelwind, der leere Hütten umkreist.
Wie traurig dieser Abend.
Am Weiler vorbei
Sammelt die sanfte Waise noch spärliche ähren ein.
Ihre Augen weiden rund und goldig in der Dämmerung
Und ihr Schoß harrt des himmlischen Bräutigams.
Bei der Heimkehr
Fanden die Hirten den süßen Leib
Verwest im Dornenbusch.
Ein Schatten bin ich ferne finsteren Dörfern.
Gottes Schweigen
Trank ich aus dem Brunnen des Hains.
Auf meine Stirne tritt kaltes Metall
Spinnen suchen mein Herz.
Es ist ein Licht, das in meinem Mund erlöscht.
Nachts fand ich mich auf einer Heide,
Starrend von Unrat und Staub der Sterne.
Im Haselgebüsch
Klangen wieder kristallne Engel.

Phantasma de Luxe



Иллюстрация: Antonis (с)

А в это время
неподвижные звезды со дна бассейна
Правят миром.
Сильвия Плат (перевод Геннадия Казакевича)


Отраженье в пруду...
Я ли это - босяк хрупкотелый?
Или ты на беду, старший брат,
выплыл маскою белой
на поверхность воды?
Это рябь,
или сети-морщины
бросил ты для беды
и поймал меня в тихой лощине?
Алфавит неземной
нам рисуют в ночи водомерки.
Побеседуй со мной!
...но лица очертанья померкли.
Это месяц Анчар -
полнолунья бутон ядовитый.
Угасает свеча под водой -
расцветают обиды...
Твой ли голос во тьме?
Отчего он так нежен и молод?
Прикоснулись ко мне
кисти рук и пронзающий холод.
Ты шутя говоришь,
убивая мою небылицу:
- Признавайся, малыш,
ты ведь сам пожелал заблудиться.
Ты смеёшься,
а я
содрогаюсь от первого плача.
Обернуться нельзя,
оставаться на месте - тем паче.
Пусть бы нового дня
свет-заря на века задержалась!
Обними же меня.
Крепче!
хочется выплакать жалость!
... а потом я упал
на сырую, промозглую землю -
к облакам ты на бал
поспешил,
детской просьбе не внемля...
Вес кромешных небес
ощутил я больными плечами -
лёгкий, ветреный бес
танцевал над моею печалью.
Веткой ивы меня
по щекам бил резвящийся ветер,
сны мои разгонял
обескровленной ивовой плетью.
Словно мальчик-Христос,
что не знал о грядущем закланье,
я до этого рос,
не имея запретного знанья.
Был подземный язык
мне дарован земными богами -
я от солнца отвык,
вместо сердца
нося лунный камень.
Я блуждаю в веках,
мне известны любые маршруты.
...и горят на щеках
поцелуи родного Иуды.
13 апреля 2011 года

В кантате старых теорем...


М. К.
Когда я бесам надоем, дойдя до точки невозврата
в кантате старых теорем и в скрытых формулах сонаты,
солоноватые ручьи мне обожгут сухие щёки,
и будут партии - ничьи...
Органный океан далёкий
с высот столетней немоты сорвётся ливнем полифОний -
заговорит со мной на "ты" мой Бах - мой Бог земных гармоний.
В дыму лесного Дебюсси упрямец встанет очень рано -
и будет сумерки просить, чтоб не глазели, как на Фавна,
и Шумана ночной пожар зальют бетховенские волны,
а утро медленных отар зальётся эхом колокольным.
Две раны плачут - два крыла парят над петушиным скерцо -
меж ними третье: Сон ли? Мгла? -
Поющее больное сердце!
Я весь - ничто! -
во мне дитя, что так легко вернул ты к жизни,
смеётся с Богом - и, шутя, они играют в укоризны -
так спорят с Бахом сыновья о чашке кофе полюбовно,
и потому заплакал я, в себе заметив эпигона.
Мы Караманова роман простим за смелость многолюбства -
себя простим ли за обман, прозрев однажды для искусства?
Что с нами будет? - первый крик младенца-Моцарта? Сраженье?
А карликам гигантский Григ вручит секрет освобожденья?
Мне скоро будет тридцать три весны незнанья и закланья -
Шопен, сойди с крутых витрин - открой скорее нам дыханье!
Не для того ли, Михаил, ты посолонным крестным ходом
дома и страны обходил с музЫкой, льющейся каноном,
чтоб ниспослали небеса нам слуха скорое прозренье? -
Архангел, скрипку не бросай и продолжай богослуженье!

Слёзы каменного Бога



Иллюстрация: T. Oshima ©

«Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мною;
Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня»
Псалом 22:4


Сорок космических лет я иду по земле сновидений.
Семь заповеданных бед мне послал Сотворец мой и Гений:
Дали полярных ночей, ледяные ковры под ногами,
Эхо речей и ручей, и больницу в садах Оригами,
Голос апреля – капель за дощатою ставней мертвецкой
И у окна колыбель в солнцем щедро обласканной детской.
Бедам моим предстоит научить меня грамоте божьей,
В храм, над которым гранит, я, как все, буду званым и вхожим.
Только всё это потом… Нынче – море, туман и каменья.
Жизни распахнутый том написать до конца – мне веленье.
Я Моисеем иду – предо мной расступаются хляби,
Ветры отводят беду, оставляя лишь серые ряби
Стенам огней по бокам – синеватым витринам эона,
Где будет новым богам вместо молнии холод неона.
Я узнаю дольний свет и последний усталый автобус –
Тот, где людей больше нет и за стёклами жёлтая пропасть.
Там, старый друг, позабыл ты свой голос, билет и дыханье.
Видно, твой ангел без крыл выбрал горнюю ночь для скитанья.
Путь не дописан земной. Где мои голубиные перья?
Воды сомкнулись за мной, и во чреве китовом теперь я.
Запах исподних глубин, стылый воск в деревянной колоде,
Прописи первых седин – богоизбранный я в несвободе.
Смерть изрыгает дитя – каменистая отмель встречает.
Вот, надо мною летят стаи громких, отчаянных чаек.
Их из небесной казны достаёт провиденья десница.
Каменноглазые сны – как монеты, попадали птицы.
Крыльев распятья вразлёт ветру смерти угодны и любы –
Помнят ли прежний полёт отворённые намертво клювы?..
Я продолжаю идти по железным соцветиям рельсов.
Боже, прощай и прости! Я не стану твоим Эдельвейсом.
Горной холодной росой плачет сад у подножия трона –
Кто же, святой и босой, ступит в рай одинокой иконы?
В серых сетях проводов угасающий голос Адама,
Песни шумерских китов и больных мотыльков голограмма.
Господи, где же тут жизнь? Этот сон неоглядный, что космос…
«В тёмных тонах задержись» - тишины мне ответствует голос.
Руки скрестив, я уснул, и тогда прекратилось страданье.
В солнечных бликов страну я ушёл из времён увяданья,
И у горячих сосцов грудничком поутру пробудился.
Матерь моих праотцов стала белою сказочной птицей.
Млечной волной облаков нас накрыли зефиры забвенья.
Новые главы веков напишу я в просторе паренья.
Каждой беды благодать и любого блаженства несчастье
Тщусь я и ныне понять, ощутив их сполна в одночасье.
Где твой кончается путь, сиротливый отшельник вселенной?
Как наша древняя суть стала притчей, чужой и забвенной?
Плачет мой каменный Бог сорок дымных ночей надо мною.
В белом свеченье чертог ждёт меня за печатью седьмою.
Свечи плывут по воде, реки шепчутся в сумерках рая.
Свечи поют о беде, и моя среди них догорает.

© Вячеслав Карижинский. Программирование - Александр Якшин, YaCMS 3.0

Яндекс.Метрика