ARDALLION - Сайт Вячеслава Карижинского. "Дом скорбей всея Земли" (2010)

СТИХОТВОРЕНИЯ

"Дом скорбей всея Земли" (2010)


Закат Пегаса



Олегу Лукьянчикову

Беды растущий Геликон,
Пегас, останови!
Химеры стоголосый стон,
Не знающий любви,
Стрелой навеки пригвозди
К высотам чёрных скал,
Не заблудись, не пропади
В стране кривых зеркал.
Раскаты гнева, грады бомб
И молнии войны
Неси в небесный Зевса дом,
Где обитают сны
Земных племён, чей гордый ген
Куёт хромой Гефест,
А жизни мысленный рентген
Рисует ржавый крест.
Смотреть без слёз на твой закат
Я силы не найду -
В Олимпе, видно, боги спят,
И выходной в аду...
Ночных ярил ты младший брат -
Прохладный лунный чай
И звёздных кистей виноград
В ночи отведать дай,
Сойди в неласковый рассвет,
Где спеет злая новь,
Спаси людей от свежих бед
И беспокойных снов.
Лети, как Логос, через мрак
Несотворённых эр,
Где гербовый, фатальный знак
Оставил тамплиер.
В любом из нас младенец-бог,
Играющий со львом,
Бежит, не чуя дней и ног,
Со временем вдвоём.
И ты, Пегас, лети за ним
Из детского штриха,
Пока взросленья тёмный лимб
Тебя не услыхал.

Открытое письмо Богу



Иллюстрация: Вячеслав Карижинский (с)

Истреби меня, Господи! Только немногим из тех,
Кто привязан ко мне, оботри бесполезные слёзы.
Их беда это твой всемогущий, предательский грех.
Ты в ответе за их поклоненье, надежды и грёзы.
Мой незримый терновый венец не вручай никому,
Неприкаянных духом овец убивай при рожденье.
За столом Ты пируешь, бросая объедки во тьму,
И смеющийся дьявол напротив - твоё отраженье.
Он твой брат и советчик, твой дилер и верный слуга.
Никогда и нигде не бывало прочнее союза.
Ты не знаешь ни бешеной крови, ни стали врага,
Ни калеченой плоти, ни муки сизифова груза.
Презираю тебя за бездушные лики толпы,
За собачьи клыки, что всегда наостре-наготове,
За пустые мозги, за садистский немереный пыл,
Что являют твой образ и адских чудовищ подобье.
Если бляди твои с вавилонской эпохи сидят
У престола ублюдков - твоих драгоценных вассалов;
Если в чашу надежды вливаешь Ты медленный яд,
А царям помогаешь приростом дохода и сала,
Что тогда говорить о чиновном составе в раю
И об избранной пастве, где твари и дряни по паре?
Гениальность Твою на злодейство они воспоют,
Потешаясь над теми, кто корчится в боли и жаре.
Море трав и цветов - красота - невозможно вздохнуть,
Океаны кровИ - там нельзя никогда захлебнуться...
Злое племя Земли выбирает единственный путь,
Как и Ты, обмануть, напугать, истребить, обмануться.
Умертви меня, Господи! Будь же достоин, мой враг!
Это лучший подарок противнику после мучений.
Если жизнь ненавидишь, развей, как положено, прах
И сотри моё имя из памяти слёз и речений.

Короткая встреча



Picture by Andreea Anghel (c)

Как наша встреча коротка, как вековечна боль!
Твоя горячая рука, беззвёздная юдоль...
От немоты усталых глаз, неисчислимых слов
Позволь, закончив перифраз, уйти с тобой под кров,
Где долгий танец наших рук и трепетанье губ
За дверью прожитых разлук не углядит суккуб.
Не будем души отдавать ни винам, ни речам -
Пусть клонится бесшумно прядь к понуренным плечам
И в тёплом лоне боль моя сиротская поёт -
Сиянье лунного огня сокроет наш полёт.
Мы рождены не для любви - и в этом вся вина...
Твой добрый муж сейчас не спит - грустит моя жена...
Невыразимую печаль не стоит объяснять,
И всё, что в сумраке познал, я должен потерять.
Сам Бог не сможет отменить печати на сердцах -
Сближенья призрачную нить обрубит верный страх.
Мечты, возникшие из тьмы, ослабнут и уснут,
Перенесём без боли мы прощанья строгий суд,
В зарю шагнём за окоём, оставив дым свечей,
Не ведая, куда идём... и кто мы... и зачем...

Последняя неделя до острога


Нет больше ни печали, ни тревоги,
И только фонарей больничный свет
Прозрачною стеною на дороге
Застыл, и мотыльков ночной балет
Я вижу за пределом ржавой клетки,
Надетой на немытое окно...
А шёпоты ко мне бегут по веткам -
Воспоминаний старое кино.
И голоса в мои ныряют вены,
Невинные, чужие голоса...
Огонь, иди за мной, гори, Селена,
Залей молочной плазмою глаза -
В них места нет, ни солнцу, ни слезам...
Так тихо, будто время прекратило
Обратный, неминуемый отсчёт.
Я знаю - рядом тот, кого убил я.
Злодеем он меня не наречёт,
И пролистав моей беды страницы,
Он рваной тенью спрячется в углу -
Но что во взгляде вечном затаится,
На горе разгадать я не смогу.
Вот снова летний день, друзья и школа,
Фатальной масти карта, сталь ножа,
И мечется рука кровавым соло,
И двое смотрят в небо, не дыша -
В густой осоке пан и госпожа...
Всё это память мне являет ночью
Под шумные капели старых труб.
Спасает боль, а тишина пророчит
Горячее дыханье медных руд
И красный смех кузнечного каленья -
Он сердце никогда не закалит.
Огонь идёт за мной, горит Селена
Подземным отражением Лилит.
От сульфазина боль, как от удара -
Тупая боль порушенных основ,
По небу бродит звёздная отара,
И ветер бьёт по струнам проводов.
Мой Пастырь, я к суду уже готов...
Нет больше ни печали, ни тревоги,
Лишь ожиданья тягостный покой.
Последняя неделя до острога
Меня уносит медленной рекой.

20-й сонет Шекспира



Мне в девичьем лице сама Природа
Явила божество моих страстей,
А сердцу девы вовсе не угодны
Неверность и двуличие людей.
Зеницы не лукавя - осеняют
И всякого пленят в единый миг.
Природа, сотворив её для рая,
Не ведала тогда земных интриг.
Но ради обладания решила
Принесть мне поражение и боль,
Отличие создав, что мне не мило,
И выкрасть деву - что ж, теперь изволь
Познать прекрасной плоти утоленье,
А мне оставь былой любви томленье.

- - - - -

A woman's face with Nature's own hand painted
Hast thou, the master-mistress of my passion;
A woman's gentle heart, but not acquainted
With shifting change, as is false women's fashion;
An eye more bright than theirs, less false in rolling,
Gilding the object whereupon it gazeth;
A man in hue, all 'hues' in his controlling,
Much steals men's eyes and women's souls amazeth.
And for a woman wert thou first created;
Till Nature, as she wrought thee, fell a-doting,
And by addition me of thee defeated,
By adding one thing to my purpose nothing.
But since she prick'd thee out for women's pleasure,
Mine be thy love and thy love's use their treasure.

На двадцатом этаже


В четырёхэтажном доме,
На двадцатом этаже
Ходит странная кулёма
В бигудях и неглиже,
Пишет днём стихи да прозу
И хохочет по ночам,
Всем жильцам она занозой
В души лезет невзначай.
Ночью всех тревога гложет,
Раздраженье, непокой.
Только вот никто не может
Отругать за шум ночной
Эту даму потому, что
Не выходит днём она -
Ну а стены видят лучше
Свет бессонного окна.
На коротком расстоянье
Между спальней и молвой
Лучше слышатся стенанья
И удары головой.
Привидение реальней
Отражений в зеркалах,
И соседей, самых дальних,
Как всегда, сближает страх.
Ты об этой даме помни,
Если будешь сильно пьян,
Если ночью двинет кони
Собутыльник твой - буян.
Несомненно, что виновна
В кутеже и кураже
Эта белая ворона,
Амазонка в неглиже,
За измены и скандалы
Ей положен нагоняй,
За сонеты, мадригалы
И за мильтоновский рай,
Ведь она несёт истому
Чреслам праведных мужей...
В четырёхэтажном доме
На двадцатом этаже.

Никогда не прощу


Никогда не прощу тебя, Отче - Ты бросил людей!
А людей не прощу за незрячую веру в Тебя,
За пустые слова, что безумный, лихой фарисей
Выше правды возносит и бьёт оголтело в набат,
Если истина в двери продажного храма стучит
Или вольные мысли уводит от глупых обрядов.
Здесь молитва фальшивым и жалким фальцетом звучит,
И пасётся больное душой человечее стадо.
За непонятый мир, за бессмысленный спор в небесах
И за Каина, что был тобою обижен зазря,
За невнятность имён: Адонай, Иегова, Аллах,
Что злодеям позволила их в суете повторять.
За аферы народов, где ставка не меньше, чем жизнь,
Где спасения нет - только ад или яд укоризны,
Я с Тобою не стану делить ни мычание тризн,
Ни щенячий восторг от иллюзии праведной жизни.

Чёрная жница



Иллюстрация: Алексей Бахтиозин (с)

Брела по Земле от любви до проклятья
Беда, что надела воронино платье,
Незрячими безднами в чёрных глазницах
Глотала людей темнолицая жница.
Полуденной тенью скользя между сосен,
Она зазывала сосновую осень.
Осенние люди всегда замечали,
Как солнечный свет, замирая в печали,
Оранжево-серыми красками страха
Ложился на камни, как будто на плаху,
И в небе смолкало эолово пенье,
И время спускалось в пустой муравейник.
Кому рассказать, ведь никто не поверит,
Что волны стоят и волнуется берег?
Но дама, взлетев на мифических крыльях,
Засыплет свой след календарною пылью,
Оставит посланье, в котором ни строчки -
Одно лишь забвенье от точки до точки,
И сменится день одичалою ночью,
А в небе холодном, шершавом на ощупь,
Я буду идти, ухватившись за воздух,
Крылами лаская погасшие звёзды,
И ждать возвращения адовой жницы,
Чтоб сердцу позволила снова забыться.

Кисюль


Честным труженикам и дехканам, немногочисленным борцам за культуру и
просвещение, а также не очень вдумчивым жителям и гостям Узбекистана я посвящаю
этот трагикомический стих.


Красавица, купи мая картощька,
Харёщий, сладкий, мимо не иди!
Я за неё беру монет нимнощька,
Дам пять кило. Не свалищься в пути?
Какая ты краса, ям зур, ям гул[ь]*
Вай-вай, прэлэстна ты, кисюль!
Воротищь нос -
Эээ!
Что такое, дочка?
Чего ты смотрищь, словно я навоз?
Да, я вспотел в такой жара нимнощька,
Дыщу весь день, как старый паравоз.
Я сам сажял и собирал картощька,
Купи кило, не пожалеешь, дочка...
Держи кулёк - и ставим жирный точькя!
Ну вот, [д]жоним**, уже и улыбнулась!
На две ещё бепуль***, родной ты мой!
Вчера моя сноха из Янгиюля
Приехала с дитёй ко мне домой.
И гавкает, как бещиный питбюль,
Представь, кисюль...
Всё тарабанит: "Лысый ты и бэдный,
А я на мырсыдесе - хоть в кишлак".
Хотел я тыкнуть ей по харя вредный,
Да жалка пачкить тружьиный кулак
Сама так - дура, целый нуль
Вай-вай, кисюль.
На горб ни раз не положила груза,
Но учить всех, как жить за ничиво.
Мол, у неё такой бальшая пуза
Не ат абжорства - эта comme il faut****
Щтоб ей нэ гаравили: "ты смарчок,
Как на базаре луковый стручок".
За то, щьто старый хрен хатишь послушать,
На две ищо картощьки, асалим*****
Родня мне всю замордовала дущу,
А я ворам не буду падхалим.
Дитю мне жалька: слушает биднящька
Такой нечеловеческий какащька...
А знаишь, я хоть плохо русский знаю,
В кладовькя мой храню под старый джут
Есенина, Улисса и Аббая,
А то ещё увидют и сожжут
Мне чёрный будет сердце от золы
Ищу я в доме пятые углы...
я ночью слушал Моцарт и Бетховен,
А мне мулла орёт "ти бездуховин"
Не строют в доме пятые углы...
Что, слушать только одного Оглы?
Он, правда, харащо паёт, Бюль-Бюль...
Вот так, кисюль.
И знаищь, все мы братья и сестричкя.
Кто на лепёшка пашить и на плов,
Дущой по жизня, как по веткам птичкя
Скакакет хоть и жизнь его суров.
Весь мир заворовали те щакалы,
Что лижить падишаховский чулок.
На весь народ такой клеймо поклали
За ногу мать и папа за пупок!
Какой обида, девочкя? - Ты смейся!
Народ наш плакаль целый море слёз,
Но я - ты знай - и русский, и еврейский
Прям завтра стану научить всерьёз.
Балдам назло и за латынь возьмусь
И пусть от зависть лопнет всякий гнусь!
Кто человека ставит ни во что,
Пусть льёт вино проклятий в решето!
Меня, кизим******, люби ты как отца,
За цвет земли у моего лица,
И я тебя люблю за этот час,
Что сблизил целый мир, не только нас.
На виноград ещё! Сосед, гляди,
Уснул, шайтан. Товар - хоть прапады...
Он, можжить, очень долго слущил нас,
Пусть видить в сладкий сон типерь Парнас.
Я буду торговать тут вэсь июль,
Ты прихады, не забывай, кисюль.
___________________________________
* замечательная, красивая (узб.)
** дорогая (узб.)
***бесплатно (узб.)
**** как полагается, комильфо (фр.)
***** сладкая моя (узб.)
****** доченька (узб.)

Предсмертная записка Хулио Ибанеса Мудильо



Picture by Rick Blackwell (c)

Свой путь я не прошёл до половины,
Но дальше мне идти невмоготу.
Моя судьба за годы карантина
Взяла в подруги боль и немоту.
Я жил, как все, а, может быть, и лучше,
Поскольку не любил корысть и ложь,
Умел всегда читать глаза и души,
Я не гулял, не предавал - и что ж?
В моём, увы, несовершенном теле
(Да, я всегда на внешность падок был)
Неправый дух от праведных метелей
Упрятал жизнелюбие и пыл.
На мне клеймо с названьем "толерантность",
Анафема, постыдный смертный грех.
Я одинок - хоть эта злая данность
Щедра ко всем на слёзы и на смех.
Сообщества дурные не приемля,
Я убегал от "этих" и от "тех".
Любил траву, леса, моря - всю Землю,
Не понимал бесчувственных утех.
Испанский зной моей души гонимой,
Как лихорадка, вызывает дрожь.
Сродни проклятью, данное мне имя
В чужих устах звучит, как "не тревожь".
И если б я осмелился без лести,
Без тени сластолюбия воспеть
Красу сынов земли моей, то вести
Недобрые меня бы ждали впредь.
Мой друг, доспехи это одеянье
Не для бесед - пора тебе понять,
Любовь на неизбывном расстоянье
Себе не ставит цели обладать.
Нет ничего постыдного в восторге
От красоты, что юность дарит нам,
Но тот, кто сердце чистое отторгнет,
Своё навек разделит пополам.
И некомфорт фатального двуличья,
Когда от друга прячешь ты глаза,
Становится со временем привычным,
Зачёркивая все пути назад.
Но прежде, чем побьют меня камнями
За честный, презираемый контекст,
Позволь мне воспарить над злыми днями,
Над ямой, где не будут ставить крест,
И попрощаться с волнами и небом,
Беспомощным, всевидящим богам
Вручить сонеты в руки, словно хлебы,
И с ветром пролететь по берегам,
А тень мою и пламенные крылья
Принесть, как дар воинственной земле.
Ты - победитель крови, слёз и пыли,
Я - побеждённый демон в горней мгле.
Забудь мою непрошеную нежность.
Безмолвны судьи - вот и ты молчи.
Пусть плачут боги - эту неизбежность,
Смеясь, им подарили палачи.

(Это была первая и последняя исповедь в недолгой жизни гея, его последнее
письмо другу детства, найденное на письменном столе. Примечательно то, что
тело автора данного послания в последствие так и не было найдено.)

В соседней квартире...


В соседней квартире орёт сумасшедшая блядь,
Ей каждое утро мерещится умерший муж,
Швыряет пустые бутылки ей в окна опять
Взбесившийся бомж, от похмелья по-дьявольски дюж.
Блюёт в подворотне шпана, а богатенький пан
Стоически драит до блеска огромный Роллс-Ройс,
И вор спозаранку готовит капкан и обман -
Сегодня жилище - моё - под прицелом небось.

В блатхате не слышно ни стонов, ни драки уже -
Прыщавые отроки тихо бредут по домам.
Смердящая свалка, как совесть моя, в неглиже
Лежит порицанием средним и высшим умам.
Гремит водовозка, и скомканным грязным бельём
Разбросаны в небе густые клочки облаков,
Немытую душу с утра разломал окоём:
На льдины в глазах и саднящую боль кулаков.

Месть



Picture by Robert Bauder (c)

Настал мой час,
ты
нынче на коленях,
плаксивое ссыкло.
Ты
не ответишь,
как тебе на вкус
железный ствол
и битое стекло.
Никто тебя не сможет излечить
от вечной немоты.
А ведь ещё вчера топтал
меня ногами
ты.
Как возбуждал тебя огня
ревущий хор.
И ныне
скули, паскуда,
плачь, шакал,
в чаду бензина!
В расщелине зубастых скал
твой прах утонет,
и, вспоминая о тебе,
гора застонет.
Я не жалею бед и сил,
поскольку выжил.
Отмщенье утром возвестил
победный выстрел.

Частица состраданья



Иллюстрация: Алексей Бахтиозин (с)

Прощай, мой друг!
Холодным, синим утром
растают корабли и поезда...
Всё в этом мире выдумано мудро,
и на разлуку нам не опоздать.
На Землю август бросит звёздный бисер,
Мы друг от друга ждать не будем писем -
Их выкрадут чужие города,
другая совесть, новая беда,
домов и мыслей будничные выси.
Но во сто крат больнее провожать
в покой необратимой высоты
любимых,
что уже не станем ждать,
с годами забывая их черты.
А мир, как фильм
на старой киноплёнке,
чадящим, серым летом опалён.
Я снова в кадре, на рыбацкой лодке,
и море исчезающих времён
мне смотрит в сердце, как печальный предок,
пророчащий утраты и победы,
укрывший от тоски песчаных лет
истории коралловый скелет.
И всюду драма млечных бликов Леды:
рождение и смерть подводных лун,
печали междустрочий,
между струн
уснувшие аккорды,
сон во сне,
где древней ночью предок в тишине,
бросая искры, выпустил из камня
горячую частицу состраданья.

Три оды весне 2010



Picture by Alla-soul (c)

I

Ты приносишь
забытой мечты отраженья
и врываешся вором
в покинутый дом.
Ты дитя странных снов,
безоглядность решений,
пробуждение неба,
божественный гром.
Ты из тех,
кто рождается
в вечной неволе,
в бесноватых ветрах
и в угрюмой волне.
Ты -
вино первых слёз,
испытание болью,
и жемчужина света
на илистом дне.
Ты –
дурманящий запах
от древа желаний,
Ты –
языческих таинств
безумный костёр,
Серенада эонов,
поэма скитаний,
травести для богов –
ты –
подлунный актёр.

II

Мне волхвы нагадали
любовь и капели,
твой потир золотой;
Ангелочек растёкся
у тёплой постели
струйкой воска густой.
Суламиты дыханьем,
летящим ко звёздам,
отогрелась луна.
Кто явился в ночи,
точно строгий наставник
в эту хижину сна?
Ясный лик –
я оставил открытыми двери -
Я не знаю тебя.
На понурой земле
нет прекраснее дщери –
Изгоняю тебя!
Но призывное пламя,
что чище кристалла,
пышет ядом в груди -
Так ответь, как могу я
вернуться к началу
На исходе пути?..

III

В сером небе дождей
с первой радугой дивной
Слёзы счастья лишь могут
безудержным ливнем,
Как родную, встречать
Первоматерь весну –
оживившую неги,
леденелые горы
и сонные реки -
вековечную мать.

Пробуждение 2010



Иллюстрация: Олег Грабчук (с)

В тёмной комнате слышу
часов мерный бой.
За окном
жарко,
млечно
томится луна;
ветер гонит
утробный,
полуночный
вой:
«Пробудись! Отрешись
от любовного
сна!»
Незнакомец в плаще
чёрной тенью Христа
сходит с горних вершин,
и в руке его
плеть.
Не господним заветом
глаголят уста,
а в глазах отражаются
голод и смерть.
Соглядатай души -
он приходит, когда
немота
разливается хворью в груди.
Друг заклятый –
спаситель –
живая беда
повторяет за мной:
«Отрекись,
отпусти…
Я эдемского змея
берёг ради вас,
не рубил
блудодеям и татям перста.
Ложь моя –
против лжи,
и в молитвенный час
я с тобой,
человек,
а не в ложе Христа.
Ты не праху надежд
воскури фимиам,
тщетно веря
в спасенье
и райский покой!
Будь помазан на царство,
где меч и Приам,
и поверь -
я войду туда
вместе с тобой.
А любовь мимолётна –
она предаёт!
Постоянством известна
лишь дева одна –
Боль,
что спутницей в горе,
как в море, войдёт,
угасающий
дух твой
поднимет со дна».
Я не мог спорить с гостем –
он прав -
и листать
я не стал
поучения строгих церквей.
Я рыдал у распятия,
тенью Христа
облачён,
как Иуда
в день смерти своей.
2005 - 2010 гг

Друг мой, ангел 2010



Picture by ToM DiWi (c)

Друг мой ангел
голову склонил,
Оглушённый
дьявольской руладой,
Он спасал меня,
что было сил,
Но спасенье
не было наградой.
Он смотрел,
как выгорев дотла,
Погрузился город
в чёрный саван.
Как погибли реки,
и зола
Погребла
заброшенную гавань.
Он бродил
по высохшим полям,
По боям
он шёл за мною следом.
Ноги жгла горелая земля,
Но он шёл,
и в том его победа!
Он не видел
всех моих грехов
И молчал,
когда его я предал.
Он уже
давно забыл богов,
И за мной идя,
пути не ведал.
Как дитя своё
меня берёг,
Но его не видел я и…
боже!
Вот стоит
крылатый паренёк,
Он на много лет
меня моложе…
Друг мой, ангел,
у меня мечта
О свободе
даже после смерти.
Завтра вместе
мы через года
путь продолжим,
только Вы поверьте...

Письма Харона 2010



Иллюстрация: Юлия Прохоцкая (с)

I Nomen

На берегу не отдых и не сон –
Развёл костёр задумчивый Харон.
Объятый тленьем на исходе дня,
Умерших письма в пламени огня
Устало, не спеша, читает он.

II Vox Aeterna

И слышатся чужие голоса,
Созвучья краесловий* с придыханьем.
Горящих букв пустые телеса,
Начертанные с трепетным стараньем,
В полночные уходят небеса.
С собою их уносит синий дым
В обители забвенья и эфира,
Где слышен плач сладкоголосой Лиры
И где Орфей остался молодым.
Как призрачны созвучья…

III Scriptum

«Не устрашит ревущая волна! –
Стенаниям грозы не внемлют боги!
И не всплывут руинами со дна
Утопленников скорбные чертоги,
Ни иноземец-враг, ни царь Дагон
Не потревожат путь твоей галеры!
Плыви! –
Тебе и войску мой поклон.
Я жду тебя».
... и снизу подпись: Вера.
«В каком краю звучала песнь моя?
Какие бездны новых воплощений
Терзали слог? – Которая заря
Из тысячи объявит мне прощенье?
… за то, что твой счастливый миг, увы,
Не встретила я Лирою, как прежде,
А в горький час спасала от молвы
Сомнением…».
Подписано: Надежда.
Как млеко на устах, бела луна,
Глаза младенца – два светила ночи.
И мать, и сына ждёт юдоль одна…
«Храни же нас во злые времена,
Храни же нас, небесноокий Отче!»

IV Exodus

Рулады пепла из бумажных грул ,
Соцветья слов из памяти сотрут
Монет и вёсел звонкие моленья…
В зари кроваво-алом преломленье
Харон продолжит горестный свой труд.
___________________________________
*Краесловие – уст. рифма

Антимонии



Picture by Michal Macku (c)

Ты день живешь друзьям назло
И целый век - врагам на радость.
Ты говоришь: "Не повезло",
Но отвечают: "Это малость"
Ты пишешь годы, и за миг
Тебя читают и бросают.
Когда ты скукою томим,
То даже беды не спасают.
Своих ты любишь палачей,
А воздыхателей не терпишь,
По суше выспренних речей
Идёшь босой душой, как дервиш.
Так хладен свет, и злобен мир -
В атласном платье ложь на троне,
А ты спешишь на божий пир
Со светской правдой на иконе.
Тебе отрав нальют в графин
И сладких подадут обид, но...
Так горько пахнет от графинь,
Что говорить об этом стыдно.
В дуальной жизни - неделим,
В плену помад, бесстыжих кружев
Ты всеми можешь быть любим,
Но никому не будешь нужен...

Дом скорбей всея Земли



Picture by Anapt (c)

Раздолье вечернее - сизая, пряная тьма...
Здесь горе ступает по серой, горячей земле.
И если Всевышний позволит сойти мне с ума,
То я воспылаю лампадою горней во мгле.
О, море дурманное - марево да конопель...
Мой ладанный месяц уходит в бездонную смерть,
А ветры ныряют в небесного свода купель,
И с ними планида ночную несёт коловерть.
Кружит надо мной серебристой метели пыльца -
Так звёздами падает август в остывший ручей.
А хижина - в поле, и свет восковой от крыльца
Бежит к горизонту по нитям дрожащих лучей.
А в хижине говоры - женщины варят кутью.
Любая из них и вдова, и сестрица, и мать.
И каждая плачет, а в пламени угли поют -
Страда в этот раз им велела и петь, и страдать.
Сейчас во дворе летним сном притворилась война,
В траве светлячковые свечи всенощно горят,
И шепчет колодец во вдовьем саду имена
Сынов и мужей, обратившихся в пепел и чад.
А я тут лежу, под сермяжною тканью полей -
Неведомо кто без креста, без молитвы в руке,
И каждое лето поёт надо мной суховей
Про русское горе на змеевом, злом языке.



© Вячеслав Карижинский. Программирование - Александр Якшин, YaCMS 3.0

Яндекс.Метрика