ARDALLION - Сайт Вячеслава Карижинского. "Костёр зверолова" (2010)

СТИХОТВОРЕНИЯ

"Костёр зверолова" (2010)


Встреча с Архангелом



Picture by Andreea Anghel (c)

Архангел сказал мне во сне: «Разбуди семерых
Из тех, кто тебе ближе всех на понурой Земле.
Я вас заберу этой ночью в другие миры,
Пока не нагрянул последний божественный гнев.

К утру превратятся все воды в кровавый поток,
Застынет столпом соляным обескровленный мир,
И души погонит Небесный Пастух на Восток,
Где лава и сера и солнца жестокого пир».

И я полетел по ночным перепутьям дорог,
В предчувствии злом подо мною гудела земля,
До отчего дома добрался, шагнул за порог,
Но в чёрных тонах пустоты потерялся мой взгляд.

А в доме любимой горел новоселия свет,
И комнаты полнились пьяной, крикливой толпой.
Знакомые слёзы о том, что спасения нет,
Струились из глаз, поднимался неистовый вой,

Людской или пёсий – его не залить молоком
Созвездий, которым остались часы до утра.
А реки прощались с лесами, поля – со скотом,
И смоквы узнали, что звёздный готовится град.

Но сонная дева меня подняла на заре,
И я испугался – теперь никуда не уйти…
Зачем это горе листвою лететь в ноябре
К погибели верной, беспечно танцуя в пути?

День судный давно наступил за немытым окном,
Рутина и горе пьянят белокурую высь.
Но чувство неясное всё же осталось потом,
Что ангел позвал – и с любимой мы можем спастись…

17 июня 2010 г.

Обречённость


Краски погасли и мир почернел,
А я превратился в пустыню.
Годы назад я шагнул за предел,
Но сердце так медленно стынет.

Жажда и злоба, привычная боль
В конец притупились, и только
Тело моё, и тюрьма, и юдоль -
Не храм, но обитель порока.

Ночи мои в ароматах путан,
Пустые бессонные ночи
Гонят паяцем в земной балаган
Страстей и жестоких пророчеств.

Я предаю, и меня предают,
Мои деревянные руки
Носят разменную медь алтарю,
Где лабухи, водка и муки.

Лгу я и верю постыдным словам,
Срамной и нелепый отшельник.
Душу свою за бесценок отдам
За ласку разнузданной шельмы.

Я на рассвете беззвучно молюсь:
Мой боже, ко сну проводи мя,
В космос холодный проделай мне шлюз,
Навек позабудь моё имя.

Чтобы астральная ночь белых звёзд
Заплакала чистым сияньем,
И духи моих непоруганных грёз
Застыли в холодном слияньи.

Краски погасли и мир почернел,
А я превратился в пустыню.
Годы назад я шагнул за предел,
Но сердце никак не остынет...

Песенка реалиста


жизнь коварна и бездарна,
божий дар смешав с дерьмом,
ходят пары, что не парны,
на грехах возводят дом,

не боятся разрушенья,
стен, кумиров и себя,
верят с диким вожделеньем,
что живут они любя.

жизни знак - венец терновый,
беззакония венец,
дважды платит невиновный,
и спасается наглец.

кто не ищет, тот находит
кто беспечен, тот любим.
а тоскующий не в моде -
нужен добрый подхалим.

пусть нутро совсем гнилое,
важен кипешный форзац -
у кого деньжат поболе,
тот осилит даже загс.

не заткнут мне оптимисты
поносящий бранный рот,
я останусь реалистом,
а они - наоборот.

жизнь коварна и бездарна,
но насытившись дерьмом,
я пытаюсь без обмана
эту жизнь прожить с умом.

Когда закат смывает день...


Владимиру Бойченко

Громада жизненного опыта
Спускалась к нежной пустоте.
Владимир Бойченко
Когда закат смывает день

Багровым паводком на небе,
Моя взъерошенная тень
За мною смотрит из Эреба,
В её двумерной темноте

Обратный мир и неизбежность
Взаимных переходов тел
И неожиданная нежность
Лесов, клонящихся ко сну,

И лёгкость ветра за плечами,
Что многоцветную весну
Уносит в синие печали.
Возможно, видит мой двойник

Меня в проекции Вселенной,
Как позабытый солнцем блик,
Сбегающий с его колена,

И знает, кто из нас живей,
Как тишина умеет ранить;
А имена моих друзей
Заносит литерами в память…

Городская соната



Иллюстрация: Николай Штурвал (с)

-там куда я исчезаю нет океанов только снега холод
там люди ходят о чём-то разговаривают совсем по-иному
там всё что здесь маленький щемящий осколок
в памяти далёких снов о чём-то большем из-невозможного-неземного...

Криспи


1. Allegro vivace

утро и кофе…
и словно из дальних миров сигналит земле электричка
железным каприччо в ритме поспешного пробуждения
стало быть новое где-то уже не за горами
надежд исчезающих в полдень как правило
много с утра разговоров несомых ветрами
и набело небо намылено солнцем пропавшим в белье из густых облаков
в быстром просмотре летят эстакады перила помосты
сфинксы петры-обелиски красивые лица и серы дороги
в привычном маршруте кто-то бренчит о железные трости
оград и контуры и вереницы нечёткие лица так все удивительно блИзки
в такой ослепляющей мере что даже не думаешь плакать
потом вспоминая в замедленном кадре мелькнувших миров
эндорфинные кванты и непредсказуемые отраженья
парных зеркал на тебя очень быстро взглянувших в серых тонах
прилавки и лаки и кожа они как и холод приметы движенья
людей и ветров
утеряны вечно сейчас и вчера и будут упущены завтра
в таких же потерянных временах…

2. Largo non troppo

серый питерский звездопад оставляет хвосты из серебряных тонких инверсий
на оконном стекле штрих-пунктир высоты что всегда
troppo largo di vane promesse*
в серых клумбах дрожит небесами заваренный только уже
слишком холодный почти итальянский чай из цветов
троллей - тролль вечный жид с пожелтевшею цифрой на лбу
зацепился за парные нити опутавших город больших проводов
если падает взор с высоты на венецию питерских снов
замирают часы ритмы сердца и ты но в тетрадь переносит рука
стохастических мыслей забытую начисто новь…

3. Andante

дождь не вечен хотя иногда может так показаться
если небо не выплатит долг значит выплачет боль за меня
и на льду серых туч появилась уже полынья
в полземли
из неё выливается свет очень чистый и жёлтый
и скоро совсем затвердеют сердца как столетняя глина на плаце
загудят повсеместно нервозные злые клаксонные марши
и пробки конечно заткнут все каналы с потёртой дорожной разметкой
на старых проспектах и я
мимо них проплыву на невидимой барже
в каком-то другом измерении в море разлившихся мыслей
чистых как свет и как стрелы амура (с ядом кураре) пронзительно метких
словно меня здесь и не было вовсе
да только осколком щемящим
в сердце болит странный сон что нельзя ни забыть ни упомнить
это мечта что не очень-то дружит с таким дождевым настоящим
ловит сигналы из дома посланья о чём-то значительно большем
и толкования ты не найдешь если даже откроешь
старинный диковинный сонник…
дом
тишина
выплывает луна одинокой ледышкой
свет фонарей утопающий в лужах
пустую дорогу уже превратил
в большой монохромный витраж
город мой друг ты бываешь волшебным всегда
но радушным не слишком
надежд миновавших свидетель виновник любой из потерь
мой город-мираж…
___________________________________
*очень щедры на пустые обещания (итал.)

Жажда и смелость



Иллюстрация: Андрей Булдаков (с)

Инге Могилевской


Ты летела к огню, как слепой мотылёк,
Только тьма на тебя загляделась.
Был опасен и долог над нею полёт,
Но вели тебя жажда и смелость

В неоглядные дали за сотни парсек,
Где забытые звёзды в тревоге
Богу слали сигнал, что живой человек
Оказался на лунной дороге.

И тогда лучезарный посланник миров
За тобою помчался вдогонку.
Вы узнали друг друга мгновенно без слов,
И заплакали нотою звонкой.

Что же это за край? Нет печальней балов,
Чем кружение призраков наших.
Ангел, крылья твои оторвал зверолов
На земле и пустил на плюмажи.

Но сказал тебе ангел: «Теперь я другой,
Невесомо парящий с тобою –
Это жажда и смелость; мной выигран бой
Со звериной земною судьбою.

Видишь, сколько миров, занавешенных тьмой,
Мы с тобой пролетели, чтоб снова
С перелётной свободой расставшись, домой
Возвратиться и сердцем, и словом».

Только путь был не близок, и громко шумел
Отворённых миров дикий праздник.
Так легко заблудиться среди каравелл,
Если море смеётся и дразнит,

Если в хижине каждой уют и глагол,
Сладкой браги янтарные чаши,
Ты, счастливый, пред взорами светлыми гол
И другой наготы нету краше.

Что же это за край? Нет прекрасней балов,
Чем застольных огней хороводы.
А Всеблагий отныне не будет суров –
Не сомкнутся небесные своды.

Бог, и правда, не стал вас жестко карать,
И когда миновало веселье,
Он, расправив холстом эмпирееву гладь,
Написал вас густой акварелью.

И твой голос тонул в шёлке ангельских крыл,
А небесных сынов разговоры
На рассвете Создатель легко обратил
Взмахом кисти в небесные хоры.

Ты летела к огню, как слепой мотылёк,
Только тьма на тебя загляделась.
Был опасен и долог над нею полёт,
Но спасли тебя жажда и смелость.

Письмо в Альба-Лонгу



Иллюстрация: Бато Дугаржапов (с)

Алине Грэм

Ave, vitae, morituri
te salutant – грянут бури! –
неподкупен и бравурен
рвется наш осенний марш!
Алина Грэм


Четыре века граду Юла
четыре ангела несли;
и всё свершилось,
всё минуло
на сером абрисе Земли,

но ураганы римских конниц
и Тибра красная вода
пленили тишь моих бессонниц
и там остались навсегда.

В трактире старое барокко;
сквозь задымлённое окно
сочится вечер одинокий
и полнит чёрное вино –

туда перо ныряет лихо,
и с каждой строчкою пьяней
стихов отчаянные вихри,
штрихи давно ушедших дней.

А, помнишь, милая, когда-то
я клятву рыцаря давал
и, помня праздничные даты,
с тобой ходил на карнавал?

Вельможей был и был Гаврошем,
с купцами прыгал утром в ял,
и одиноко под La Roche-ем
я рифмой в барышень стрелял.

А ты всё пела, Лорелеи
не смели слово произнесть,
и нисходила с эмпиреев
к тебе не лесть – благая весть.

Но после выпал Nero Brevis
фигурой масти роковой,
и море варварское, пенясь,
ворвалось в город наш толпой.

За что же воинов исконных
казнил завистливый пигмей,
и Альба-Лонга, град покойный,
пригрел тарантулов и змей?

- А ты жива, - сказали руны,
и я твой рыцарь до сих пор.
осенний марш бежит по струнам
виол –
раскатистый мажор.

И «Ave, vitae, morituri!»
басят Эола голоса,
и, опьянённые лазурью,
святыни смотрят в небеса.

Чем завершить письмо, не знаю,
одна лишь просьба на устах:
давай оставим песни рая,
покой, забвение и страх;

вернёмся в этот чудный город,
и встретим там рассветный час,
душистых трав и яблок пору
подарит нам последний Спас.

Четыре века граду Юла
четыре ангела несли;
и всё свершилось,
всё минуло
на сером абрисе Земли.

По дорогам стихов



Татьяне Кузьминой

С восковою слезой теплоликие свечи
Согревают собой жизней новых предтечи…
Татьяна Кузьмина


По дорогам стихов бродит взор мой усталый.
На проспекте грехов небо, словно из стали,
Там осколки зимы – зеркала серой гаммы –
Их покинули мы, а они стали нами…
И не помнят основ, и не ведают смерти,
А на улице снов наших слов коловерти –
Там от ливня вода на асфальте вскипает,
Растворяя года опустевшего рая.
Беспризорных миров лабиринты и лазы,
Кружева эпистроф, где не видно эмфазы,
Без границ бытие – всё покойно, беспечно;
И осмыслив сие, я хотел бы жить вечно.
Не разлуки ли груз мучит сердце ночами,
Наш забытый союз? – океан за плечами
В котловане поёт; на обветренном днище
Из теней хоровод – эти волны нас ищут.
Плачет старый клавир, и хранит Уроборос
Закольцованный мир и бессмертия голос…
По дорогам стихов со свечою иду я,
Ветер старых веков, руки жадно целуя,
Не задует огонь ностальгии бездонной,
И мерцает ладонь у пустого амвона.
Промелькнёт календарь от прощанья до встречи,
И взойдут на алтарь новых жизней предтечи…

Молчи



Picture by Daimonion-in-Sound (c)

Блажен ты, цветущий простор,
Слезами любви окроплённый

Важа Пшавела

Молчи, любимая, молчи,
Пусть говорят за нас дожди
И грозы распускают косы
В полночном сумраке небес.
Прошу, немного подожди –
Из нашей памяти в ночи
Изыдет злой обиды бес,
И поутру поспеют росы.
Нас примут божии врачи
И в Книгу Жизни занесут
Слова
«отныне не подсудны».

А на каменьях наша кровь,
Злосчастный мир, неправый суд –
Там восседают палачи,
Прося у неба хлеб и новь,
Бранясь и каясь безрассудно.
Завистников питает плоть,
Но их злодейские костры,
О наши камни обжигаясь,
Бросаются по сторонам…

Молчи, любимая, молчи.

Любовь и две её сестры,
И в белом лечащий Господь
Из лазарета выйдут к нам
И пригласят на райский танец.
Утонет в Лете Карфаген,
В былое затвориться дверь,
Воскреснут лютневые струны.
И скажет, силы обретя,
Любовь тебе:
«Святая дщерь,
Сродни волчицам из легенд,
Ты сберегла моё дитя,
От лютых иродов и гуннов».

Прошу, немного подожди,
Любимая,
твой верный волк
Врагами спрятан под гранит
И спит, как море подо льдиной.
Одно короткое тире
Меж датами его хранит,
И ты вблизи,
И он умолк –
Не сможет разлучить Эреб
Два сердца, слитых воедино.

Молчи, любимая, молчи,
С травою шепчутся дожди,
Зверьём рычат, дерутся грозы
В полночном сумраке небес.
Прошу, немного подожди –
Нас утром понесут лучи
Над кронами земных древес
В господни кущи вечной грёзы.

Пьюджет-Саунд


автор Марлон Л. Фик

Мы всё постигаем помалу:
Остов крыла, что от чайки остался,
Рваные клочья золы-ламинарии,
И с трудом замечаем наставший,
как и всегда, незаметно полдень,
Тончайшею тканью накрывший залив,
И затенивший белёсые кости.
А может быть, мы замечаем лишь ту
Пустоту за пределом познания -
Незнания, что ощущается
Каждою тёмною костью,
Каждого пальца руки.

Я задержался допоздна,
Прислушиваясь к грохоту парома,
Что нарастал и убывал
Под стать твоей любви ко мне.
И я стоял на берегу,
Пытаясь разглядеть сокрытое...
Ты никогда меня покоя не лишала...
И знаешь, я не смог
Постичь загадку волн -
Закон их приближенья и ухода.
В неслышном дрейфе контуры пловца
Не смогут вынести
Его скелет, как уголь чёрный,
Из колыбели моря
Обратно на поверхность неизвестности.

И я узнал из этих наблюдений,
Что мой причал не ведает порядка,
И потому всё время он изменчив.
А во владеньях побережных глыб,
Холодный ветер режется о камни.
Ещё один ломоть отвергнут океаном -
Как суетные наши обещанья.

- - - - -

Puget Sound

by Marlon L. Fick

We reach for the smallest things first:
a wing bone from a sea gull, pieces
of kelp that break apart easily.
We hardly notice the afternoon
spreading itself too thinly across the Sound,
making the bright bones dark.
Or maybe we notice, out there
there is nothing beyond even our not knowing,
feeling it in each hand,
the dark bones in each finger
of each hand.

I’ve been up late
listening to the steady notes of a ferry
sound and release. It holds on
for a moment and releases, like
your love for me.
I’m standing on the shore, wanting
to see between notes.
You never made me restless.
Perhaps you know I can’t understand the waves,
close and away.
In this inaudible drift
a diver surfaces, deaf
to bring his dark bones back
from where the sea was holding them,
back to the surface of not knowing.

Now, watching, I’m learning that the shore
is somehow never right
and so
is always shifting.
A stone scratches a cold wind
out of a stone. Another piece washed up
we bend to like a promise.

Святая алкашня


Какое счастье вновь опохмелиться,
Костёр души под утро затушив,
И у ларька встречать родные лица.
Приветствую вас, братья – алкаши!

Я вот уже неделю, как в запое,
И стопочки хватает на полдня,
Меня спасает в радости и в горе
Сердечная, святая алкашня.

Нечутки к жизни трезвые нахалы,
Любой из них брюзга или пижон,
А я Вам посвящаю мадригалы,
И Бог не фраер – нас Он бережёт.

А белочка цеплялася когтями,
И нас охотно принимал дурдом.
Мы столько раз гонялись за чертями,
Что суеверный страх нам не знаком.

Мы можем в темноте друг друга видеть,
Коль ваксою зальём глаза в ночи,
И сердцем чуем, где нальют нам выпить,
Бесплатные харчи и бормачи.

Вся тонкая структура мирозданья
И ауры цветастые поля
Открыты вечно пьяному сознанью,
И дружественна матушка-Земля.

Святые мученические души,
Я преданный поклонник ваш и друг!
Да только стал совсем уже синюшный,
И кажется, что скоро я помру.

Проклятые мусора


Важное рыло, начальственный хам
К стенке приставит любого.
Чинно ботфортами по головам
Шествует боров здоровый.
Мелким ворюгам коллега и друг,
Крупным – назойливый мытарь,
Каждого ловко берёт на испуг,
Выглядя чистым и сытым.
Если разинет какой демократ
Хавальник в пользу свободы,
Ноги сломают и грудь раскрошат
Слуги честного народа.
И не помогут потом доктора,
Это – проклятые мусора.

Метит квартиру и душу отнять
За небольшую провинность
В форме почётной разнузданный тать.
Всё, что тебе и не снилось
Он приплетёт, сделав явью обман,
И с героином пакетик
Кинет уликою ловко в карман,
Если наживу приметит.
Он – покровитель шалав и дельцов
Знает лазейки закона,
Помнит заветы ушедших отцов
И почитает иконы.
Нашим защитникам – громко «ура»!
Это – проклятые мусора.

Я бы таких на кусочки кромсал,
Псам раздавал бы останки,
Чтобы иной сановитый шакал
Бросил былые повадки.
Ваша когорта – позорная рать,
Вам покаянья не будет.
Вечным презреньем Вас будет карать
Сонм искалеченных судеб.
Кто обеспечил нам ад на земле?
ЖЭК и ЦК, и ментура.
Дьявол давно поселился в Кремле
С зековской номенклатурой.
Каждый гребёт барыши со стола
Власти кровавого пира,
И правосудие – только зола
В топке бесправного мира.
Кровью зальётся и ваша нора,
Ждите, проклятые мусора!

Костёр зверолова


Сегодня я играю в бога,
Плохого бога – иезуита,
И пью из аспидного рога
Вино, креплёное обидой.

Играю мой мотив безумный
На флейте из трофейной кости,
А дым костра уносит думы,
Исполненные давней злости.

Гривастый зверь неугомонный
Стихи, сминая, пожирая,
В лесной ночи гудит, и стоны
Его полны тоски о рае.

Не верю огненному слову –
Оно несёт частицу ада.
Как ухищренье зверолова,
Всё изречённое – неправда.

Забыта божьих дней отрада,
И времена любви сгорели –
Там чернокудрый Каин брата
Качал в плетёной колыбели;

И виноградинками с клюва
Жар-птица Еву одаряла;
Там было трепетно и любо
В ночи под звёздным одеялом.

Но Яхве жертву любит больше,
Её золы благоуханье
Зело – и зло в небесной толще
Летит кометою страданья,

И я играю нынче в Бога,
Блюду закон, что дан во гневе.
Танцует пламя колченого,
И добрый свет распят на древе.

Жажда странствий



Picture by CocaineDeLux (c)

Я набрал всякой всячины в мой полевой чемодан,
И на утренний рейс электрички заныкал билет.
За побег бы мне точно жена закатила скандал,
Но, похоже, я счастлив – жены у меня нынче нет.
Ай-яй-яй!
Я из дома по утречку выскочил и на вокзал
Прискакал, докупив по дороге портвейна и кур.
Я отгулы не брал, да и шефу ничё не сказал,
Но надолго послал его мысленно в Шайхантаур.
Ой-ой-ой…
И затренькали колёса, за окном поля белёсы
Волновались, как моря.
И витала по вагону с постоянным недогоном
Радость вольная моя.

Я торжественно выполз на станции New Аранча
(С насекомым досужим названье не связано, нет).
Мой сосед по вагону спросил: «Может, надо врача»?
Только я рассмеялся, послав его тёще привет.
Ай-яй-яй!
Дальше вместе мы шли – он не бросил меня одного,
Обещал показать, где запрятался дачный район;
По пути мы распили его запасённый кагор,
И тогда предо мною возникли Рембо и Вийон.
Ой-ой-ой!
То метафора, конечно – Я сказал: «Мой друг сердечный,
Неуместна нынче грусть»,
И читал стихи поэтов, удивляясь, как всё это
Выдавал я наизусть.
А потом (на беду) декламировал вирши свои,
Но мой спутник задумался, скис и глядел в никуда.
Дочитав, я присел на траву да отпил за двоих,
Ну а мне он сказал: «Ты учёный, но всё же балда.
Ай-яй-яй!
Это даже не нонсенс, не Парсонс – один декаданс,
Где темно, словно ночью в ауле – не видно ни зги.
Авангард и ломбард, и общипанный лебедь Сен-Санс,
И, пожалуй, страшнее болезни, что сушит мозги».
Ой-ой-ой!
Ну, какого Хейердала нас двоих судьба связала –
Полпути всего прошли…
Через час мы оба дрыхли на холодном, чёрном, рыхлом
Ложе матушки-земли.

А когда мы очнулись, горел в эмпиреях закат,
Заливая глаза тёмно-красно-печальным вином.
Мы поднялись, и в тихой тоске потащились назад.
Жизнь казалась запутанной, точно Ньютона бином…

Отходняк или совесть, а может быть, оба в груди
Полыхали закатно, и в поезде долго ещё
Мы молчали, как сумрак степи за окном, позади –
Вдруг сосед мой легонько подёргал меня за плечо…

Он достал казы и хлеба, в рюкзаке ещё разведал
Двести граммов сухача.
Мы забыли все обиды, дети ветреной Планиды,
Два обшарпанных плеча.

На прощание друг подарил мне чудной сувенир –
Статуэтку из глины – шайтанчика с бубном в руке.
(Дескать, в юности вылепил сам и доныне хранил)
Этот чёртик бодрит, если входишь в «крутое пике».
Ай-ай-ай!
Я с тех пор так не пью и не шастаю чёрт-те куда.
Мне стал дорог мой маленький мир и подсушенный хлеб.
Я живу не один – не дают мне скучать и страдать
Братьев меньших когорта и пляшущий с бубном Эреб.
Ой-ой-ой!
Это Альфа и Омега, что из Ноева ковчега –
Их любовь не на словах;
Это два сиамских Сфинкса, и большой любитель чипсов –
Цербер с тапочкой в зубах.

Песня старого голубя



Picture by Daimonion-in-Sound (c)

Мне осталось, увы, так недолго дышать –
Дай полетать,
Вольно и всласть
С ветром над морем пшеничным.
Нынче душ перелётных небесная рать,
Потанцевать,
Погостевать
Кличет нас голосом птичьим.
Крылья мои тяжелы, как свинец,
Долго парить не смогу я.
Жизнь я пронёс, как терновый венец,
Не окликая другую…
Старого голубя юная песнь
Льётся и плачем, и трелью,
Но не вернётся забытая веснь
В край, где туманы и ели.

Я купался в росе васильковых полей
И голубиц,
Пряных девиц
Звал по весне спозаранку.
Но попался в дыму пятигорских аллей,
Старых бойниц,
Призрачных лиц
В клетку с угольной огранкой.
Лучше было бы мне задохнуться в силках.
Счастье - в полнеба…
Полжизни
Я все воркую вам о варнаках
Грустный напев с укоризной.
Люди смеются, мол, тучным я стал –
Сереньким чучелом ватным.
Выпусти, друг, полетать среди скал
И не вернуться обратно.

Мне осталось, и правда, недолго дышать –
Дай полетать,
Вольно и всласть
С ветром над морем пшеничным.
Слышишь? Ангелов божьих небесная рать,
В синюю гладь
Повековать
Кличет нас голосом птичьим.

Не верь, не бойся, не проси


Течёт страдание рекой,
Строкою на телеэкране,
А ты дрожащею рукой
Нащупав медяки в кармане,

Бармену сыпешь из горсти
За чарку горького спасенья.
Не верь, не бойся, не проси –
Грядёт великое знаменье…

По мостовой, насупив бровь,
Идёшь угрюмым иноверцем.
Подтёки чёрные, как кровь,
Не на асфальте, а на сердце.

Восходит мутная луна
И ветер воет над мостами.
Клочки газет по сторонам
Бегут вперёд крысиной стаей,

И трубной яростью басит
Казённый рупор за плечами.
Не верь, не бойся, не проси –
Тебя не одолеть речами.

Калением былого дня
В тиши прокуренного утра,
Как Феникс, выйдет из огня
Твой стих, и ранящий, и мудрый.

Злодейству близится предел,
И кульминация – болезни.
Мессия нынче не у дел,
Но завтра стих твой будет песней.

Её в груди ты пронеси
Через овраги лжи и хамства.
Не верь, не бойся, не проси –
Коль слово есть, то будет паства.

Кривлянье дьявольских гримас
Найдёшь на свадьбе и на тризне.
Сегодня покоряет нас,
Увы, не честность, а харизма.

Оратор ложью оросит,
Дороги выжженной пустыни.
Не верь, не бойся, не проси -
Пусть только сердце не остынет.

Дальше - горькая правда в чарке...



Picture by Karem OKAY (c)

Дальше - горькая правда в чарке...
Будут слёзы, туман и дым,
И над сонными тропами парка
Небо будет всегда седым.

Но живая громада сердца,
Не вмещаясь в сухой груди,
Не позволит мне разболеться
Да погонит меня в дожди

К окоёму - куда не раз я,
С малолетства летал стремглав,
Догоняя смешной эмфазой
Уплывающий вдаль состав.

Кто, как я, с неземною верой
В свой напрасный, проклятый бег,
Отвергая закон и меру,
В бесконечность нырнёт навек?

Кто, как я, на песках причала
Оставляя последний вздох,
Станет воплем немой печали
Затонувших морских судов?

Время прощания


Время прощания -
право последнего слова,
Право, что выше вердикта обид и разлук,
И оправдание
Гибельной страсти былого,
Ставшей любовным касанием дружеских рук.
Ты - белоснежная
Даль на тетрадном раздолье,
Вечный январь до весны не допетых стихов,
Юное, прежнее
Вспомни на грустном застолье
Долгим молчанием и отпущеньем грехов.

Вино моего беззакония



Picture by CocaineDeLux (c)

О, ангелы тленья,
Усыпите стражей геенны,
И позвольте моей угнетённой плоти
Расцвесть.
Разрешите проклятиям вырваться в небо,
Чтоб до судного дня
Возвращаться не вздумали
В мой затенённый шатёр.
Чтобы самая плотная тьма
Непроглядных ночей Азраэля
Запестрила цветами веселья.
Я в горниле бесстыдства,
Желаю познать
Плоть и душу моей возлюбленной.
Утверждая свой, мир, свой устав,
Обращая всю боль моего
Обречённого существованья
В небесные хоры свободы и воли,
И божественного слияния
В час,
Когда моё безумное семя
Ворвётся в мою возлюбленную
И победит нашу боль одиночества,
Отчуждённости и изгнания.
Дайте мне насладиться
Вином моего беззакония!

Бог моей погибели



Picture by Kerem OKAY (c)

Твоё обещанье меня сделать тенью
Исполни в победном скончании дней,
Но только в селе моего поклоненья
И только в берёзовом царстве теней.

А нынче позволь мне в шатре нечестивых,
В тумане кальяна смотреть чудный сон:
По следу ваалову в поисках дива
Терновой тропою пройти в Вавилон.

По пустоши древней промчать звероловом,
Отмерить владенья железным копьём,
Пить первую кровь до пришествия Слова,
И жадной десницей стяжать окоём.

Я слышу - вещает земля моих предков
Латынью злодейства и гулом костров -
Подземный язык, до безумия меткий,
Огнём мятежа воспаляет мне кровь.

А сердце моё - жизнерадостный демон.
Мой бунт в апогее - последняя дань
Свободе и воле, и счастью под небом,
Где праведен блуд, и торжественна брань.

Святое отмщенье - да сбудется после!
А память с собой унесёт камнепад.
Погибнуть не страшно, ведь будет нас трое
В цветущем шатре: Я. Иуда. Пилат.

Нет, будет нас больше - все жёны и дети,
Друзья и враги, что пропали во тьме.
Вот наши сердца стоединые - бейте!
Греми, благовестная трубная медь!

С тобою заплачет в селе колокольня,
Станица грехов с непокрытым лицом.
О, Яхве, своё обещанье исполнив,
Мой прах возложи возле праха отцов.

© Вячеслав Карижинский. Программирование - Александр Якшин, YaCMS 3.0

Яндекс.Метрика